Соотечественники

Глава девятая

ОТ АННЫ

    Пока Васька спускался, я стояла несколько минут во дворе и слушала, как на первом этаже разминается трубач. Он спел на трубе неведомый мне гимн, который унес меня из вонючего двора-колодца, постукивая мною по водопроводным трубам, поднял над городом, превратил в плоский дым, в дух, начал рвать на части. Со мной произошел некоторый психологический оргазм, и я отпустила душу туда, наверх, прогуляться. А настроение тела заметно улучшилось. Я даже взяла Шахматова под ручку, и мы отправились с ним за тушенкой.
    "Князь" перед отпуском постригся за семь копеек наголо и выглядит как допризывник. Ему уже за сорок, но морщин нет и в помине, и несет дикарской свежестью. Когда мне будет сорок, то уже все - буду как печеное яблочко. Но я слабачка, я не умею сопротивляться жизни. Вот Васькина долгожительница бабушка вообще не выходила на улицу по воскресеньям - ей всюду мерещились баяны и первомайские банты, и прожила она в результате до девяноста четырех лет. Ни к чему не приспосабливаясь. А мое тело легко окружающей жизнью убаюкать. Я иду по Загородному, балансирую по поребрику, и встречная толпа меня то и дело смывает, но принимаю все окружающее за данность, и мне почти нравится. Близко к природе. Прогуливаются крупные помоечные коты. Сопливый мальчик гоняется за воробьями.
    Музыка из громкоговорителя. И даже сам поход за говяжьей и свиной тушенкой не кажется таким уж мерзким. Свиные консервы лично для Липовецкого: он жалеет коров и ест одну свинину.
    Васька развлекает меня по пути практическими шутками, танцует лезгинку, покупает газированную воду, поет с турецким акцентом "по улице ходила большая крокодила" и жизнью очень доволен. Сейчас нужно будет еще внимательно следить за ним в подвале гастронома: я уже приготовилась перекинуть мостик между своей ипостасью в компании нищих снобов и благородной Анной Васильевной Волковой, ординатором областной онкологической клиники. И мостик этот мы сейчас выложим фантастическим дефицитом от щедрот директора диетического гастронома, моей бывшей больной.
    Я помню всех своих больных руками. У этой больной была киста справа. На операции, когда я выводила кисту в рану, она вскрылась. Был участок малигнизации, но несколько лет она неплохо тянет. И для нее я - царь и Бог. Сейчас мы мои заслуги разменяем на жратву - мы уже подходили к магазину, и появлялось знакомое желание спрятаться. Ничего особенного, в общем, не происходило, давно пора привыкнуть. Нельзя же каждый раз устраивать трагедию от того, что несовершенна жизнь, что люди смертны, что есть общество, в котором ты живешь, что нужно, наконец, три раза в день "ням-ням", кушать. Теоретически можно питаться водой и хлебом, но не получается. Я никого не обманываю, я не ворую, а такое чувство, что постоянно совершаю пакости. И есть вопросы, по которым посоветоваться мне не с кем - так живут абсолютно все люди. Единственный человек, которому я доверяла, немножечко уехал. За тысячи километров отсюда. Далеко. Дальше не бывает. Дальше уже Луна. И след остыл. Других перил у меня нет. Живу как хищница, сугубый практик, день и ночь что-нибудь просчитывая: налево пойдешь - ничего не найдешь, направо пойдешь - потеряешь... Если б честь! А мои друзья по недоступным мне княжеским законам думают только о постели.
    Жить бы в таком месте, где "хорошо" - это хорошо, а "плохо" - это плохо, где не нужно было бы всякий раз все решать заново. И убей меня Бог, но липовый князь с авоськами понимает в жизни не больше моего. А спросишь его что-нибудь - без задержки начнется одно балагурство.
    - Васька, что ты сейчас обо мне думаешь?
    - Ты мне как мать!
    - Дурак ты дурак. Что с тобой говорить? Смотри только - при моей больной веди себя прилично.
    - В каком смысле?
    - В таком! В единственном. Прилично - это прилично.
    - За попу можно разочек ущипнуть?
    - Убью!
    - Некоторым-то все, а некоторым-то ничего...
    - Если что-нибудь такое выкинешь - все бросаю и ухожу!
    - Могу тебя в рыбный отдел внести на руках.
    - Барбос! У тебя жена и любовница, обе на тебя жалуются. Ты бы поменьше шутил!
    Любому онкологу пользоваться блатом чрезвычайно опасно - я помню об этом каждую секунду и стараюсь, где можно, аппетит свой урезать. Кроме вопросов жизни и смерти, куда, безусловно, относится покупка сапог. Шью я себе сама, и хорошо бы еще купить сапожную лапу, набивать рот гвоздями и самой тачать себе модельную обувь. Вместо этого я позорно сжимаю себя в кулак и трачу свой самый ценный блат - отдел импорта в "Московском" универмаге. Там, на складе, я перестаю за себя отвечать: в голове от восторга что-то лопается, и за пару английских сапог я могу отдаться прямо на картонных коробках. Взятки, блат, деньги - сейчас все этим грешат. Самые мародеры - это урологи, хоть к ним претензии чисто этические. Во-первых, их много, во-вторых, торгуют-то они только возможностью с комфортом помочиться. А онкологическая больница одна, мимо нас не пройти, сидим у ворот на кладбище и продаем билетики.
    Начинается все с пустяков: духи, конфеты, гладиолусы. Тропиночка начинает разматываться (как аллеи Павловска с безликими статуями по бокам): и взять нельзя, и не взять нельзя, больную обидишь и поставишь себя над коллективом. Потом вдруг замечаешь, что статуи на этой аллее все как одна с повязками на глазах, а в руках - весы. На правой чашечке весов - операция, а на левой - облучение, так грубо можно разделить наши возможности. Облучаться все больные не хотят, но за какой-то гранью болезни операция уже не помогает, а вредит. На этот счет была простая формула: "Лечение не должно быть хуже, чем болезнь". И рано или поздно приходит день, когда у больной вторая "б" стадия, но ближе к "третьей", и узлы подозрительны, и параметрии тянут - как ни старайся, надо идти ножом через опухоль, а это уже совсем плохо. Но больная слышать не хочет об облучении, идут деньги, идут подарки, и у твоей Фемиды вниз ползет правая чашечка (та, где у нас была операция). В этом месте ты кончаешься как врач.
    Плоть слаба, а искушений много. Стоит посмотреть записную книжку моего заведующего отделением. Эпохальная вещь! В ней буква "М" значит "мясо", а буква "Р" - "рыба". И он, святой человек, не стесняется, все достает по первой просьбе и чувствует к этому даже призвание. Из портфеля с монограммой постоянно торчит чей-нибудь хвост. Мой зав - деревенский, из настоящей деревни, за Вяткой. Говорит, что первый паровоз увидел в пятнадцать лет. Теперь к паровозам он привык, хирург он экстракласса, и портной у него, который шил Романову, но в голове у него некоторое "все смешалось в доме Облонских" - большой город в толк не взять, и ничего с этим не поделать. Я его считаю очень современным героем: вот он стоит у операционного стола - настоящий МАСТЕР, скульптор. Микеланджело. Рот откроет - деревенский тракторист. Он все понимает, сведений очень много, но ему их не расставить по важности: то он просит ему объяснить Валентина Пикуля, за которым все гоняются, то во время философского семинара я ему читаю целую лекцию о лифчиках, которые у него, вероятно, на букву "Л". Для справедливости нужно сказать, что по Данилиным каналам, как райские голуби, проистекают такие неземные французские бра, что наши кавалеры слепнут.
    Но лифчики - лифчиками, а когда нужно оперировать ленинградскую знать, то к Даниле обращаются очень часто. Считается, что у онкологов лучше руки, в нашей больнице часто оперируют всяких местных "тузов".
    Это их пристрастие к нашим хирургам помогло в свое время Андрею так резко поменять место жительства: он оперировал "человека" из ленинградского обкома, и с тем за границей что-то стряслось. Срочно понадобилась консультация лечащего врача, Андрея отвезли в Хельсинки, и уже перед самым возвращением, пока сопровождавший его офицер заказывал в ресторане ужин, "повесил твой муж пиджак на спинку стула и расслабленно, сволочь, вышел".
    Так мне, между прочим, на Литейном рассказали. Это был его финальный выверт. Подняли на ноги финскую полицию, но следов не нашли. А через несколько месяцев моей дочке передали комбинезончик из Стокгольма.
    Мы прошли с Шахматовым служебными коридорами и остановились около искомой двери. Сейчас придется улыбаться и разговаривать. Я приготовила дежурную фразочку и выкинула из головы Андрея. Опять я о нем сегодня вспомнила. Уже в третий раз. Но бывают дни, когда я о нем не вспоминаю ни разу. Да и остроты в этих воспоминаниях не осталось. Постепенно я его забываю, остается в памяти не живой человек, а схема. Вот как эта схема разруба улыбающейся коровы. И схема вязки колбас. "Брауншвейгская - два кольца, тамбовская, армавирская, дрогобычская..." Очень поэтичные и полезные схемы.
    В магазине мы пробыли около часа. Самое трудное - выходить через отдел с набитыми сетками. Васька поднимает их над прилавком, чтобы вся очередь могла делать завистливые предположения. А на мой змеиный шепот он начинает заливаться, объясняя, что его радость имеет большое воспитательное значение: у людей не должно быть страха, что в стране кончаются продукты.
    Я опять дала себе слово, что прихожу сюда в последний раз.
    - Васенька, перестань смеяться. Уже не молод, сорок лет, хихикаешь, как младенец. Мне и так не по себе, а еще ты со своими шуточками.
    - А что с тобой?
    - Не знаю. Ненавижу эти все покупки.
    - Я иногда начинаю к тебе серьезно относиться, забывая, что ты недоразвитая. Все это мелочи, суета. Туда банка, сюда банка - человеческая взаимопомощь. Кончай рефлексировать. Ты погляди лучше, кто стоит!
    Метрах в двадцати от нас, на остановке "тридцатки", стояла "она", жена Кита Нестерова. Вид у Аськи был жуткий. Будто только вылезла из постели. Я мысленно перебирала всех знакомых мужчин, которые жили поблизости. Кажется, я догадалась! Очень интересно. Надо сказать, что ничего приятного мне эта встреча не сулила.
    - Васька, она нас не видит. Ну, пожалуйста, давай не будем подходить!
    - О Ките не хочешь ее спросить?
    - Ты о деньгах? Она еще не ездила. Гришка сказал, что встреча в три часа.
    Шахматов взглянул на меня с подозрительной ухмылкой, но промолчал, и мы запрыгнули в уходящий троллейбус.
    - Привези сетки вечером к Липовецким. И береги их от злых людей.
    - Я прямо к Гришке, неохота домой возвращаться. А ты сейчас куда? Да, действительно, куда же я еду, это мне и самой интересно.
    - А на каком мы троллейбусе?
    - На "восьмерке". Значит, судьба. Я вообще не имею привычки ездить к Нестеровым, но уже прошло четыре дня после поступившего заявления. Кит за это время ни разу не позвонил, и было самое время выяснить, насколько он меня засветил и что меня ожидает. Самым противным будет, если это докатится до работы. Я представила себе, как на утренней конференции после обычного доклада начинают разбирать мой моральный облик, и передернулась.
    Очень кстати я увидела на улице Аську, и ее вид навел меня на мысль. Хоть и вид, и мысль были ни при чем. И к цели моей поездки отношения не имели. Даже не потому, что у меня не было энтузиазма целоваться в "знойный полдень" - я до сих пор не могла до конца понять, почему я уже три года, ничего сверхъестественного не испытывая, безнадежно запутывалась с Нестеровым. Ему наши отношения, на мой взгляд, ничего не приносили, кроме унижения и мучений, да и меня развлекали не слишком, но поставить на этих встречах раз и навсегда точку нам обоим не удавалось. Я пошла когда-то на эту связь, в основном, чтобы себя проверить. После восьми лет замужества полезно выяснить, осталась ли в тебе еще хоть малая капелька женственности. На сегодняшний день я уже все про себя поняла: называя меня "тетей", поганец Ланский все-таки ошибался. Хотя и не очень.
    Васька на Невском вышел, а я стала следить за обнимающейся напротив меня парочкой и от этого почувствовала себя очень несчастной и старой. Это одна из причин, почему мне с Китом не расстаться: где-нибудь некстати раздеваешься, покрываешься гусиной кожей, и сразу становится так мерзко, что меньше чувствуется возраст.