Соотечественники

Глава шестая

ОТ АННЫ

    Я - это я. Мне уже не нужно в жизни никаких "новых обстоятельств". Если поверить, что любая жизненная ситуация прокручивается перед тобой по двадцать раз, пока ты ее не разрешишь, если поверить, что в жизни каждого человека есть момент, день, когда все герои его будущих мучений стягиваются вокруг него, чтобы он имел хотя бы формальную возможность всех увидеть и не жаловался после, что его не предупреждали - вот еще несется какой-то запоздалый гость, непременно с тростью, и чье-то лицо прижалось к окну автобуса, - то моя пьеса подходила к концу: все уже случилось, свой урок я поняла, и героев мне хватает по горло. Кругом одни обломки, остовы, клешни. Столы недоеденных крабов. Винегреты с окурками. За одним таким остовом я сейчас замужем. Он считает, что я "к нему вернулась". Пусть ему хорошо живется. Другой остов зовут Доральдом Ревичем. Откуда взялось такое имя? Еще одного человека я любила, жила с ним восемь лет, и он назывался Дашкиным отцом. Слава Богу, все когда-нибудь кончается - и медовый месяц, и двадцать лет каторжных работ. Есть еще один человек, которому сейчас лет пятьдесят, я о нем давно ничего не слышала, и хорошо бы жизнь не заставила меня его больше видеть. Он был художником. Это ничего не значит. Он мог быть кем угодно. Тогда он был художником. Я вижу на улице сутулую фигуру в клобуке и прочь - я прячусь. Длилось три года. Когда три года кончились, то по метрике мне было восемнадцать лет. В тот момент вокруг меня крутились Алешка и Доральд Ревич, им было по двадцать пять, и я думала, что я им как мама. Что я старше их на две жизни. Что это два невинных младенца, которых страшно совратить. С ними можно было гулять по набережным, ходить в кино, держаться за ручку. Ладошки потели. Целоваться губами. Снова снег скрипел, и какие-то чудеса - хотелось придержать юбку на крутых лестницах, снегоуборочные комбайны с английским акцентом двигались по левой стороне и высекали искры из асфальта. И можно было спросить - "что это?" и "что это?" Меня взяли после школы рейсовой стюардессой в Аэрофлот, но к этому времени мне давно уже было больно жить.
    У меня была отвратительная школа. Такой образцово-показательный гадюшник, хуже на свете не бывает. Все друг за другом шпионили. В восьмом классе, что бывает в восьмом классе - я уже не каталась с горок, но еще ходила в школьной форме, - в восьмом классе школьная медсестра разнесла слух, что я беременна. Конечно, я не была, даже близко. Но разбирательство длилось год: через месяц об этом знали все учителя, через два месяца уже все об этом знали, из соседних школ специально приходили на меня посмотреть. Если бы не папа, то я бы ушла в другую школу или кончила психушкой. Папа говорил, что нельзя переходить в другую школу, пока не стихнут сплетни. Он говорил, что если человек прав, то нужно ходить с высоко поднятой головой и смотреть людям прямо в глаза. Он только не учел, что к тому времени, когда стихли сплетни, я уже и себе в глаза старалась не смотреть.
    Наша директриса - маленькая толстая баба с умными поросячьими глазками - раз в месяц вызывала меня на беседу. О жизни. Родители ни о чем не подозревали, а она прожигала меня насквозь и все видела. Я тогда неплохо рисовала. Мне и нужно было бы поступать куда-нибудь на искусствоведческий - водила бы сейчас экскурсии по Эрмитажу и хороводилась с иностранцами. Три раза в неделю я занималась в кружке при Академии Художеств. Шла обычная жизнь. После школы ездила туда на "шестерке". Из окон Академии Художеств было видно, как на невский лед выпрыгивают буксирчики. У сфинксов были отбиты бороды. Я рисовала или сидела в библиотеке и листала альбомы. Или бродила по мрачным коридорам. В три уже темнело. Идешь по коридору, и изо всех дверей слышатся странные слова: "Шелкова! Чья это нога? Это лишняя нога! Обрежь внизу два сантиметра". Лишняя нога. Волшебное искусство состояло из ремесленных замечаний. Я чувствовала себя как за кулисами столичного театра, когда Дуэнья под веером рассказывает Роксане похабные анекдоты, а Сирано де Бержерак оказывается равнодушным угреватым интриганом. Кто-то дотрагивался до моего плеча и начинал говорить: "Вы понимаете, батенька, никто не может написать черную бархатную драпировку, чтобы это было не просто жирное черное пятно..." Я ничего не понимала, но внутри все дрожало. Мне было очень интересно. На винтовой лестнице курили студентки со спутанными волосами в шароварах. Живописцы. В приоткрытую дверь пустой мастерской я заметила стоявшую у стены картину. Сначала ничего не увидела, кроме угрюмой черноты, прерывающейся бледным поблескиванием. Постепенно глаза привыкли, и холст стал оживать. Спящая серебристая статуя. Пересекающиеся аллеи ночного парка. Душная испанская ночь. Половинка луны. Сжавшиеся деревья. Я оглянулась по сторонам - никого, приникла к двери. И три года от этого избавлялась. Я ни на одну секунду не смирялась. Но я была девочкой. А он был несгибаемым, как скала. Мною он не интересовался. И высасывал из меня все силы. Так, что до автобуса было не дойти. Я не улетала в облака. У меня были странные для пятнадцатилетней девочки обязанности. Все время хотелось лечь на пол и заснуть. Папа говорил вдруг за ужином недовольным голосом, что опять звонила из школы какая-то хамка. Мне было не убежать и не скрыться. Считается, что ты в этом возрасте еще ребенок, и самое страшное, что ты сама так думаешь. Ходишь в школу. А в школе запирают гардероб, чтобы ученики не разбегались. И, как в тюрьме, срезают пуговицы со штанов. У меня до сих пор не отошел страх: я всегда поджидаю Дашку в школьном дворе, мне кажется, что если я войду внутрь, меня там могут запереть. Мария Васильевна - вот как звали нашу директрису. А медсестру от нас потом куда-то перевели. Самое удивительное, что после всего, что было, я смогла забеременеть и родить Дашку. И все забыть. Но сначала еще был Алешка, и был Доральд. Влюбленные рыцари. Но мне было как-то не увлечься. Наверное, нельзя иметь сильную страсть к хорошим людям. Любят всяких неудачников, всяких подонков, всяких гадов, которые вытрясут тебя за день наизнанку, камня на камне не оставят. До сих пор пару раз в год Доральд мне, посмеиваясь, говорит: "Посмотрела ты тогда на меня виноватыми глазами! Не жалеешь?!" Ой, жалею, Доральд, миленький! Еще как жалею! Но виноватыми глазами я не смотрела. В тот вечер, когда он решился привести меня к своим друзьям, я на него вовсе никак не смотрела. Я отчетливо помню леденящий февральский вечер. Загородный дом. Крыльцо в снегу и парочку, обнимающуюся на вывернутых овечьих тулупах. Дымную прихожую, заваленную смолеными лыжами. Бронзовую цепь. Печной угар и мягкий медовый запах свечей из полутемной комнаты. Меня кто-то легко подтолкнул в спину. Может быть, никто. Я рассеянно расстегнула шубку. Подумала, что в комнате что-то происходит, и безмятежно вошла. Полыхающая печь высвечивала плетеные бутыли, бледные полупрофили, грубые шерстяные носки, кости на полу и двух тяжело дышащих пятнистых догов. Смерзшийся мир и жаркое застолье. Глаза, ладони и лица еще казались размазанными дрожащими пятнами, когда я успела вздрогнуть от пьяной шутки.
    "Внимание, Доральд привел мою жену!" Я медленно, с напряженной ненавистью подняла глаза на говорящего. Голос шел из угла. Я повернула выключатель. Яркий свет. Очень яркий свет. Все зажмурились. Кроме него. Он на меня смотрел и улыбался. И сказал: "Эй!" И я ответила: "Эй".
    Потому, что это не было пьяной шуткой. И пока они там все смогли открыть глаза и привыкнуть к свету, я успела родить ему детей, прожить с ним жизнь, сжимать его ладони ногтями во время родовых схваток и выцарапывать ему глаза от ревности, я успела возненавидеть его, стирать его рубашки, прикрыть его спину и подписаться под всей его жизнью. Я успела умереть с ним в один день. Пока они открыли глаза, мы уже оба все решили. Это не было пьяной шуткой. И я завороженно пошла на голос. В их компании редко краснели, но все-таки тяжело, когда при тебе происходят такие напряженные диалоги: "Ты видишь, я пришла". - "Конечно, вижу".
    И мы просто ушли, оставив за собой вакуум. Вдогонку кто-то рванул струны (это был Кит):
    - И ПЕРВЫМ ЛЮБОВНЫМ ДУРМАНОМ МЕНЯ ОН НАКРЫЛ, КАК ПЛАЩОМ.
    Кит был прав, потому что в один миг я вдруг снова стала девочкой, тигренком из тайги, у которого такой запас жизни, что идет дым. Все прошлое ушло. Мне снова стало восемнадцать...