Соотечественники

Глава третья

ОТ АННЫ

    Есть люди, которые помнят только хорошее. Или только плохое. Или помнят, как хотят запомнить. А я вообще ничего запоминать не хочу, но я ничего не могу забыть, у меня не получается.
    В течение последней недели вокруг меня разворачивалась детективная драма с постелью, к которой я с интересом присматривалась, пока не оказалось, что по действию меня прочат в главные героини. И они мне так этим заморочили голову, что я совершенно перестала себя слышать, а потом уже было поздно что-нибудь исправлять или менять. Я смотрю эти два дня, как видеозапись проигранного матча: вот сейчас кто-то потеряет мяч, ошибется защитник, вратарь уже далеко вышел... И снова в записи: кто-то теряет мяч, ошибается защитник, а вратарь уже непростительно далеко...
    Я хлопнула входной дверью и отсчитала восемьдесят две мраморные ступени с медными петлями от дореволюционных ковров. На этих ступенях я родилась и сюда хочу возвращаться старухой. Мы живем на третьем, и мраморных, собственно, вдвое меньше. И ковры выше второго этажа тоже не выстилали, и сам этот дореволюционный размах к третьему этажу как-то иссякал, что отчасти объясняло мне причины гражданских смут. И на этих суживающихся к чердаку "ступенях народного гнева" я себе представляла предметно ленинское выражение, что низы не хотят, а верхи не могут. И мимо чугунных столбиков в подъезде, помнящих фонари, мимо широченных подоконников, помнящих поцелуи, мимо закрадки под трубой, где у меня, а потом у Дашки хранились мел и коробочка из-под гуталина для игры в классики, я выбежала на Кирочную. Мало кто помнит значение этого слова, и улица давно переименована в честь непереиздающегося Салтыкова-Щедрина. СТОП. Здесь по спине скользнул холодок, с которого начинается моя видеозапись. И я кручу ее раз за разом: спиной, затылком я почувствовала давление чьих-то глаз. Но тогда я, отмахнувшись, пробежала мимо кинотеатра "Спартак", обосновавшегося в голубенькой церквушке, где на афише Леонов застенчиво комкал кепку, и пошла по Петра Лаврова, которую по каким-то внутренним законам никто не называет Фурштадской, хотя высокообразованный идеолог народничества был по всем статьям сомнительнее Салтыкова-Щедрина. По этому пути я десять лет топала в английскую школу, хоть было две обычных, значительно ближе, но родители решили, что мне полезнее проветриваться до английской, что заодно свело к минимуму их общение с моими школьными учителями, к чему у них было стойкое отвращение. Вызвать их на родительское собрание мне удалось за все годы только дважды. Каждый метр этого пути: мимо американского консульства, со слоняющимся заспанным милиционером, мимо пункта приема посуды, где только в это время дня не было очереди, каждый метр дальше был насыщен кусками и обломками разговоров и объяснений, шепотом и обидами, и стотысячный раз у меня застрял каблук в решетке над подвальным окошком, где на серой вате между стеклами треснутый целлулоидный пупс и кисточка сморщенной рябины вызывали у меня желание тоскливо выть. Но я не могла не пройти по ней, так как я ходила в десятом и в первом, над этим сирым колодцем, выстланным заплеванными окурками. Я посмотрела, как под окнами роддома дежурят взъерошенные отцы, передавая что-то знаками в закупоренные окна, и проводила взглядом фургон, выезжающий из ворот хлебозавода, а запах его доносился до нашего школьного двора. Я провела по нему глазами и, встревоженная, пошла дальше, до самых ворот Таврического сада, подбирая по дороге желуди в сморщенных шапочках, которые Дашка уже давно перестала собирать, но я не могла удержаться и приносила ей осенью небольшие горстки, а потом еще долго наталкивалась на желуди в глубоких карманах старых курток и за подкладками пальто, вместе со случайными копеечками. Кроме ранних собачников, в парке никого не было, но это ощущение, что за мной наблюдают, постепенно усиливалось, напоминая один из моих повторяющихся цветных снов, что я лечу, крохотная, в объективе какого-то гигантского, причудливо раскрашенного глаза.
    Вдоль моих любимых деревянных скамеек под ногами чмокали темные листья. Я шла и ежилась. Холодок в спине не проходил или снова появлялся, если мне удавалось на минутку отвлечься. Этот же холод резанул меня, когда я беспричинно и беспечно счастливая бежала утром в понедельник в больницу, но на углу Литейного, около Дома офицеров, я остановилась - взгляд в спину ворожеи - и резко обернулась. Сзади меня под ранцами косолапо бежали две школьницы, и дворничиха прижимала к дородной груди совок, похожий на этрусский щит, и растрепанные метлы.
    Я вздрогнула. На мгновение мне стало жутко, но это не испортило моего настроения последней недели перед отпуском, афишная тумба была оклеена медными ряшками гастролирующего военного ансамбля города Чебоксары и Людмилой Зыкиной. Было холодно и солнечно. Кончилась летняя липкость воздуха. Мы вышли из дома вместе с Дашкой и, хоть мы еще не помирились, но, не сговариваясь, стукнулись сумочкой о портфель и, кружась, разлетелись в разные стороны. А через несколько минут я поднялась по больничной лестнице, превращаясь на ходу в Анну Васильевну, разодрала крахмал халата и рассеянно пошла к операционному блоку, здороваясь по пути со своими больными, чтобы потом в перерыв после первой операции выйти к городскому телефону и провести этот обреченный разговор. От раза к разу эти два дня уплотняются, и под шорох листьев Таврического сада я повторяю с бравадой самоубийцы все фразы его сценария.
    У него могло и не быть определенного плана, а просто хотелось послушать мой голос. Непонятно и неизвестно. И я мысленно шуршу листьями и каждые сорок секунд оборачиваюсь, как контуженный летчик-истребитель. Ведь я с первой секунды, с застрявшего в решетке каблука, могла вычислить, что со мной происходит. Но я не сделала усилия, без которого прошлое катится на поводу у предопределенности, и мы расплачиваемся за него неминуемым настоящим. А пока шло воскресенье... Алешка и моя дочь что-то молча жевали на кухне, и я им объявила свою волю - завести для утренних прогулок спаниеля.