Соотечественники

Глава двадцать девятая

ОТ АВТОРА

    Анна села в кровати, потянулась и разгладила рукой складку на простыне. Вечером она свалилась усталая, и ей было не до мелочей. Мама стирала белье с синькой и доводила постельное белье до пугающей свадебной торжественности. Когда Анна, после месяца в спальном мешке, перебиралась на хрустящие простыни, у нее начиналась новая, особенная жизнь, почти равная счастью. Вставать очень не хотелось. В левой руке Анна все еще держала будильник. Отвратительно. Будто отпуска совсем и не было. Анна прошлась смуглым привидением по квартире, но никого будить не стала. Пусть Дарья пропустит еще один день - как следует приготовится к школе и сходит в магазин. Гришка спал в гостиной на ковре, не раздевшись. Анна прошла на кухню и машинально крутанула ручку репродуктора. И снова его выключила. "...Занятия ведет мастер спорта..." На свете существовала утренняя гимнастика. В квартире было зябко, как в промерзшей прачечной. Анна не стала завтракать - только привела себя в божеский вид и оделась. Костюм ее утром почти не радовал. За окном шел мелкий, противный дождь со снегом, а костюм был светловато-коричневый с рыжинкой и расписным неуместным орнаментом на шее. Надо было купить другой - в магазине их было два - тот, что был чуточку темнее. Анна вспомнила о больнице и подумала, что все-таки ей их всех очень не хватает. Даже врагов. Она оставила дочери и Гришке записку на столе, поверх записки положила деньги и торопливо вышла из квартиры. В первые секунды она еще была слишком яркой, и на нее поглядывали прохожие, но она была горожанкой и умела сливаться с городом. Анна подняла воротник, надвинула низко на лоб вязаную шапочку и постепенно в городе растворилась. По дороге она забежала в пирожковую на Литейном и встала в мокрую очередь. Из цеха вынесли два подноса - ватрушки и пирожки с морковью. Горячие. Даже воздух из пирожков еще не вышел. Анна взяла пирожок и ватрушку. И стакан кофе с молоком. Пирожки пахли печью. Все было очень здорово. Сейчас она выйдет из пирожковой, и это будет Анна без слабых мест.
    Из окна пирожковой была видна дверь их больницы. Она никак не решалась снова появиться на улице и стать без слабых мест. Анна стояла у окна, вертела стакан кофе в руках и посматривала на трамвайные рельсы. Кофе оставалось на донышке, но стакан был еще горячим.
    Анна дождалась, пока в больничный подъезд вошли несколько знакомых врачей, аккуратно вытерла пальцы и губы. Чуточку подкрасилась. Ей даже казалось, что она немножко притворяется и люди, которых она сейчас встретит в больнице, никогда ее раньше не видели и не смогут ее узнать. Но ее сразу все узнали, даже гардеробщица.
    - Ой, Анна Васильевна пришли, вы прямо как куколка. - Доктор, как вы сегодня рано!
    - Волкова, привет!
    "Куколка" не стала заходить к себе в отделение, а медленно поднялась по внутренней лестнице в конференцзал. На площадке уже курили хирурги и несколько радиологов. Анна по очереди со всеми поболтала. Она по всем соскучилась, волновалась и еще немного себя стеснялась. Но она чувствовала, что у нее прибывают силы, что, может быть, она становится негибкой и более поверхностной, но она может начать работу и на нее можно положиться.
    Все-таки они все прибалдели от ее костюма. Пока она между рядов кресел пробиралась на свое место, главный врач поднял брови и потер себе лысину.
    Главный врач был больничным клоуном.
    - С чужого места, как с этого самого теста!
    На ее месте сидел хирург, который был с их курса - хоть в институте они были почти не знакомы, но здесь хранили крохи курсового братства, то есть разговаривали на "ты" и немного друг друга страховали.
    - Доктор Волкова, вы среди нас как подснежник среди зимы, как...
    - Ты двигайся, двигайся.
    - Где будем отмечать твой приход?
    - Ты же жмот, у тебя же вечно нет денег. Сашка, подвинься ты, наконец, вот еще Данила идет.
    - Ань, ты представляешь, из-за Сеньки Соколовского увольняют...
    Конференция уже началась, и последним, как всегда, вошел отдувающийся Данила. Он поискал глазами Анну, увидел и направился к ней.
    - Я боялся, что ты не приедешь, что телеграмму пришлешь или не будет перед праздником билетов!
    Данила хохотнул и накрыл ее ладони своими огромными пухлыми ручищами.
    - Я хочу тебя оставить вместо себя на три недели.
    - Что за новости? Почему не Григорьеву?
    - Не вмешивайся, не твое дело. Не хуже нее прекрасно справишься. Я тебе сегодня сделал санитарный день, чтобы ты освоилась и с места в карьер не вставала к столу. Но меня сегодня уже не будет, я поеду на ту базу. Приеду часам к двенадцати, и ты мне приготовь тех, кто идет на операцию, - вместе посмотрим. Да, я тебе не сказал, Кравцова твоя умерла. Тебя не дождалась. Ну, молодец, что ты приехала.
    Анне было неприятно, что ее назначают заведующей, когда в отделении есть доктор старше ее. И Кравцова не должна была умирать. Анна почувствовала стыд и облегчение оттого, что не при ней умер человек, которому она ничем не могла помочь. Она надеялась, что Кравцова еще потянет. Хотя бы еще полгода.
    Доктор Григорьева, которая, по мнению Анны, должна была оставаться в отделении старшей, была взбалмошной, обидчивой осетинкой. С очень хорошими руками, но немного сварливой и старомодной. Анна оглянулась на нее, но та углубилась в историю болезни и сделала вид, что Анну не замечает. Нужно было не забыть первым делом перед ней извиниться и сказать, что она своим назначением недовольна и считает его нечестным. И что-нибудь ей подарить. Осетинка была из породы счастливых людей, которые никогда не взрослеют. И любила получать подарки. Она была сильным оператором, но была какая-то грань, где у нее не хватало знаний или чутья, и она могла хулигански рискнуть, ей было не удержаться. Анна не отводила взгляд и дождалась, пока Григорьева поднимет лицо от историй и обиженно улыбнется в ответ. Теперь можно было себе признаться: ужасно приятно, что Данила ей доверяет. Даже на три недели.
    Анна не слушала доклады дежурных врачей и реплики заведующих отделениями. Потом анестезиологи стали переругиваться с хирургами, а начмед и главный врач терпеливо слушали. Главный врач строил рожи, а начмедихе, которая вела конференцию, в один прекрасный миг перепалка надоела, и она всех язвительно оборвала. В самом конце главный врач встал и поздравил Анну с возвращением из отпуска. Он был вполне терпимым человеком, но не очень на месте. Главный врач объявил, что Волкова остается на три недели вместо Фокеева, и добавил еще туманно, что пора молодым врачам пробовать свои силы, чтобы, если Фокеев уйдет на другое место, ему осталась подходящая замена.
    - На ваше место что ли уйдет? - спросила недовольно начмедиха.
    Главный врач посмотрел на нее пристально, наморщил нос и объяснил, что он говорит "вообще".
    - Лучше бы вы говорили в частности, - сказала начмедиха и еще что-то про себя пробормотала.
    На этом утренняя конференция окончилась. Анна и Данила Владимирович остались в пустом зале, и он рассказал ей вкратце, что нужно будет три недели делать. Сашка Лукин, проходя мимо нее, церемонно отстранился, чтобы случайно не задеть новую заведующую гинекологическим отделением. Он будет ее дразнить все эти три недели, но он был свой, и она его не боялась.
    - Давай, переодевайся и иди смотри, что там происходит. Мою четвертую палату возьмешь, но там все после операций. Выпишешь их и все. Но она бы ничего и не стала делать без Данилы - в онкологических больницах сложные отношения между врачами: больной закрепляется за одним врачом и остается на его руках годами. Касаться чужих больных и резко менять им план лечения не принято и нельзя. Когда Анна выходила из конференцзала, она почувствовала, что в ее походке и манере отвечать на приветствия больных что-то незаметно изменилось, и посмеялась над этим. Но у них было особенное отделение: те операции, которые в других гинекологиях города готовили по месяцу, и это было там событием, они делали по две-три подряд, не размываясь. "Мой миленький может быть доволен, - подумала она, - он когда-то хотел, чтобы я стала хорошим врачом". Потом Анна вспомнила, чем кончился вчерашний вечер, и отогнала от себя все ненужные мысли.
    Была еще одна вещь, которую она услышала на лестнице и от Сашки Лукина и которая ее сильно смущала: что увольняют Соколовского. Анна не понимала, как в связи с этим она должна себя вести. Она решила сделать обход и спуститься в патанатомию.
    Спирина перевели в поликлинику, но из-за него выпроваживали на пенсию основного больничного патолога, тучного пожилого человека с деформированным бедром. Больница была построена по принципу муравейника: на поверхности были крикливые врачихи с толстыми русалочьими задницами и мастера рассказывать анекдоты, а в глубине двора находился маленький покосившийся домик, в котором сидел отекший старик - он смотрел в микроскоп и объяснял каждому, кто чего отрезал. Он был доктором наук и одной из последних городских звезд. Работать без него будет очень трудно. Главный врач, пустослов и трепач, часто разглагольствовал на конференции: "Убрать сиську может каждый дурак, вы попробуйте ее не убрать!" Без полной уверенности в диагнозе патолога ответственность на себя брать никто не будет и будут отрезать много лишнего. Почему-то им нужно было от Соколовского отделаться. Может быть, кому-то обещано его место. Повод для увольнения был самой наглой липой - Соколовский получил выговор за утаивание от администрации случая халатности. Когда умерла больная Спирина с вафельным полотенцем в животе, Соколовский написал после вскрытия, что "смерть наступила от основного заболевания; обнаруженное в брюшной полости инородное тело существенно на течение процесса не повлияло". Анна сама видела эту запись.
    Из ординаторской Анна позвонила на пост и попросила сестру принести все истории болезни. Отделение было забито до отказа. Шесть кроватей стояли в столовой. "Две из них - мои, - подумала Анна, - а раз Даня уходит в отпуск, значит, три больных в столовой - мои. И Данина четвертая палата". Тридцать одна больная. Еще утром поступила тяжелая старуха в коридор, и, кажется, она была первичной. Было непонятно, кому из врачей эта старуха достанется. Тут Анна вспомнила, что теперь больных распределяет она и тяжелую старуху придется брать себе. Краше кладут в гроб. Ее нашли где-то в коммунальной квартире. Анна решила перевести больную в изолятор, но там все были не лучше, и она пока оставила ее в коридоре. Сказала только сестре, чтобы сбоку к кровати приделали широкую доску. Старуха металась и могла упасть на пол. Марию Харитоновну Анна встретила в коридоре, поцеловала ее, и они вместе решили, что плюнут на все Данины интриги, каждая будет работать сама по себе, а сложных больных будут смотреть вместе. Мария Харитоновна успокоилась и на Анну сердиться перестала. Обычно получалось, что дружеские отношения с заведующим отделением сохранять не удавалось - появлялась дистанция, которая все время росла. Даже эти три недели дистанция будет сохраняться, но если самых запущенных больных класть себе, то отчуждение может и не возникнуть.
    Анна обошла свои палаты, но больных не осматривала, только представилась новым и рассказала, как она отдохнула. До прихода терапевта нужно было успеть забежать к Соколовскому и с ним попрощаться.
    Больные, свободные от процедур, прогуливались по голому больничному дворику в страшных ботах. Анна хотела привезти сюда из леса маленькую сосну и посадить, но одной ей с этим было не справиться, и все время не доходили руки. Двор был очень унылым.
    А патологоанатом не был унылым, но он был очень занят - он делал для хирургов срочную вырезку.
    - Гости, гости, у нас гости, - пропел он, - у меня для хирургов срочная "мамма", но уже через пять минут я буду иметь удовольствие вас встретить. Или постойте рядом, милочка, и мы сможем начать разговаривать.
    - Завель Асирович, я не могу подойти ближе - у меня потекут глаза.
    - Э, милочка, простите мою невнимательность. Я, знаете ли, тут отвыкаю от того, что на свете живут очаровательные женщины, которые не переносят формалин. Я был убежден, что хирурги не красятся, - я ужасно с вами бесцеремонный.
    - Хирурги красятся в первый день после отпуска.
    - Вам удалось отстроиться от наших забот?
    - Меня уже вернули на землю.
    Анна прошла в кабинет патолога, отогнула занавеску и выяснила, какой Соколовскому представляется из окна вся их огромная больница. Она представлялась птицефабрикой. На громоздком письменном столе лежала стопка заложенных книжек, большой немецкий микроскоп и фанерный подносик с двумя рядами стекол. Анна взяла книгу на английском языке, и оказалось, что это был Шекспир. Хорошая работа, на которой можно читать Шекспира.
    Дверь распахнулась настежь, и патанатом неуклюже, на двух палочках, проковылял по комнате и плюхнулся в свое кресло. Рука у него была маслянистая от формалина, и, пока он названивал в операционную хирургам и объяснял, что в препарате есть рак, Анна под столом тихонько вытерла ладонь халатом. К черту, еще колготки формалином пропахнут. Она не боялась мертвых, даже вынимала багровых повешенных из петель и возила вспухших утопленников, но занятия эти по природе своей были ей неприятны.
    - Вы замечали, что Пастернак переводит "могильщики", когда у Шекспира ясно сказано "шуты"?
    Соколовский совсем не расстраивался, и Анна только сидела, молчала и покачивала головой.
    - Вы только за меня, милочка, не переживайте, вот уж кто от этой истории выиграл, так это я. У меня масса планов: во-первых, я смогу в будний день посидеть в Публичной библиотеке - это роскошь, которую я уже лет десять не могу себе позволить...
    - А кто приходит вместо вас?
    - Я думаю, что будет Сонечка Ярицина, из Института онкологии.
    Анна потерла лоб рукой, чтобы ничего не ответить, но Соколовский сказал, что "и совершенно напрасно", что "новый патолог довольно квалифицированный, во всяком случае, с гинекологами у нее никаких проблем не будет".
    - Хамка, - сказала Анна и покраснела, - сколько я с ней ни сталкивалась...
    - Ой, милочка, не судите, - перебил ее Соколовский, - и вы ведь, между прочим, тоже человек очень колючий. Если бы я случайно не знавал еще вашего батюшку, то мне в жизни не пришло бы в голову с вами заговорить.
    "В городе пять миллионов, - подумала про себя Анна, - но обязательно кто-нибудь найдется, кто все про тебя знает".
    - Завель Асирович, я сегодня успела прочесть одно ваше заключение, вы пишете, что в препарате только участки аденоматоза - карциномы нет...
    - Постойте, постойте, я, кажется, знаю, о ком идет речь. Можете себе представить, что эти стеклышки у меня до сих пор на столе. Но я не знал, что это ваша больная, - на ловца и зверь бежит.
     - Я ее оперировала до отпуска, а вашего заключения не дождалась. Вы мне объясните, что же тогда было в биопсии?
    - Вот теперь и я об этом подумываю. Сегодня я на эти стекла смотреть уже не могу - глаза привыкли, но вы дайте мне еще два дня. Хотите, я вам одно место в препарате покажу?
    - Вы хоть представляете себе все невежество обычного гинеколога?
    - Я представляю, милочка, но это чрезвычайно занятное место!
    Соколовский навел микроскоп, и Анна с любопытством туда посмотрела. Она ничего уже не помнила по гистологии, но ей интересно было посмотреть в микроскоп и увидеть там розовые клетки с темными ядрами.
    - ...и ошибка эта происходит из-за неправильного понимания сущности ракового процесса. Раковая клетка - это не больная клетка! Это самая здоровая клетка, деревенщина с дубиной, на фоне чахлых городских барышень. Она вспомнила свою древнюю примитивную программу, и ей нет отпора... Но куда же вы бежите?
    - Не сердитесь на меня - наверху меня ждет терапевт. Терапевт, действительно, рвал и метал.
    - В таком виде Терентьеву брать нельзя!
    - Ее нужно брать в любом виде. Острого сейчас ничего нет. Здоровой вы ее все равно не сделаете, а меня месяц не было - до нее никто пальцем не дотронулся. Матка уже занимает весь живот. Это не яичники, это похоже на саркому!
    - А что Фокеев говорит?
    - Фокеев говорит, что он еще и за прошлый год в отпуске не был.
    - Может, она беременная?
    Анна только дух перевела. Было такое время, что люди полюбили шутить, и иногда получалось действительно смешно.
    Терентьевой было семьдесят два года. И больница, в которой они работали, была единственным в Ленинграде местом, куда разрешали госпитализировать таких старых женщин. Гришка Липовецкий рассказывал, что в их больнице дальше приемного покоя ни одна пенсионерка давно уже не добиралась: летом поступила одна старушенция с кишечной непроходимостью, и чуть ей стало легче, дежурный хирург начал спроваживать ее домой: "Ну что, - говорит, - бабка, просралась?" А та отвечает: "Да, просралась". "А кем ты, - говорит, - бабка, работала? " "А я, - говорит, - и сейчас работаю, я профессор в университете, на кафедре прикладной математики".
    "Так хирург, - рассказывал Гришка, - наглая морда, даже не смутился".
    - Переводите ее на простой инсулин, - сказала Анна терапевту, - и в понедельник я ее возьму на операцию.
    - Вы ее на столе оставите, - сказал терапевт ей вслед. Анна обернулась, поморщилась и пошла смотреть больных в перевязочную.
    - Ира Маркова, - сказала она постовой сестре, - вот тебе список, приглашай моих больных.
    Сестра взяла список и шепнула ей почти на ухо:
    - Анна Васильевна, а вы не можете меня сначала посмотреть?
    - Можно не сегодня?
    - Ну, пожалуйста!
    - Почему ты не предохраняешься?
    - Он не хочет.
    - Не хочет, так рожай.
    В этот момент Анна со стороны услышала свой голос, и ей стало страшно. Анна вернулась из отпуска.