Соотечественники

Глава двадцать восьмая

ОТ АВТОРА

    За Москвой жизнь начала съеживаться и сократилась до полки в пустом купе двенадцатого вагона. Положив подбородок на кулаки, на ней лежала загорелая женщина с блестящими серо-зелеными глазами. Плечи у нее были, пожалуй, чуть широковаты, а тело - крупное тело большой удивленной девочки. Каштановые волосы были подняты кверху и убраны под выбеленную солнцем косынку, и от этого все ее тонко вычерченное лицо с нежными родинками на скулах, с длинными дугами бровей и густыми ресницами было виднее и понятнее. Вдруг она ощутила беспокойство и на несколько секунд замерла, пытаясь услышать, откуда идут сигналы тревоги. Потом прижалась лбом к холодному стеклу, поняла, и глаза начали тосковать, но она напрягла их и заставила себя успокоиться. И не заплакать. Анна достала из рюкзака косметичку и посмотрела на себя в зеркальце маленькой пудреницы. "Лицо обветрено, как у матроса", - произнесла она вполголоса. Одна прядь выгоревших волос выбилась из-под косынки, и она попробовала ее на вкус языком - волосы были еще солоноваты.
    За окном был район, в котором она немного жила давно вместе с мужем, и больница, где он работал. Снег не успевал долететь до земли, серел и куда-то проваливался. Слезы совсем прошли. Она купила в магазине у моря красивый шерстяной костюм английский и заставила себя думать, как она наденет его в первый рабочий день и войдет в нем в ординаторскую. Это ее отвлекло. Потом она повернулась к зеркальной двери, подняла голень, даже чуть вывернула ее и некоторое время рассматривала ногу в зеркале. За окном был синий темный день без света. Она возвращалась в Ленинград вместе с дочерью и Гришкой Липовецким, остальные решили задержаться в Сухуми. Гришка и Даша ходили есть в вагон-ресторан. После этого Дарья исчезала, а Гришка кокетничал в коридоре с высокой крашеной блондинкой. А Анна лежала и смотрела в окно.
    В дверь купе постучали. Она спрятала зеркальце под одеяло, вложила волосы под косынку, накинула на ноги плед и негромко сказала "да".
    - Анка, просыпайся, скоро приезжаем, целый день спишь. Взгляни в окно.
    А она не спала "целый день". Просто, пока она лежала на полке, смотрела в окно и разглядывала в зеркале свою ногу, жизнь шла медленнее, и она не успевала стареть. Она не торопилась никуда приезжать. Ночью Анна слезала с полки, сидела одна в коридоре, а когда вставала, то придерживала рукой откидной деревянный табурет, чтобы он не хлопал об стенку, а Гришка не проснулся и не начал ее подбадривать. Ее не нужно было подбадривать. В окно тоже ей не нужно было смотреть.
    - Только не включай свет, - сказала она Гришке. Гришка сразу же включил яркий свет и озабоченно осмотрел ее лицо, но увидел, что она не плачет, и успокоился.
    - Где твоя собеседница? Она очень громко смеется.
    - Редкая дура, - сказал Липовецкий, - я бы с ней сгорел как в цикле Кребса. В пламени жиров.
    Все-таки он был собой доволен и мурлыкал песню, которую никто бы не разобрал. Но она поняла, потому что эту песню пели в том городке, мимо которого они ехали. Тогда, давно пели, и Гришка, значит, тоже об этом думал.

Не тревожь ты меня, не тревожь...

    Гришка барабанил пальцами по стеклу.

...И когда по деревне идешь,
на окошки мои не поглядывай...

    Лучше бы он умер.

...Записок ты мне не пиши,
фотографий своих не раздаривай,
голубые глаза хороши,
только мне полюбилися карие...

    Иногда ей казалось, что она узнает огни за окном. Или станцию. Шлагбаум. Стог сена. Если будет солнечный день, то плащ можно будет снять и нести на руке. Когда она начинала думать о шерстяном костюме, то от нетерпения ей даже становилось жарко. Вот эти огни были похожи на окна их больницы. На обед всегда был суп из макарон, и Лена Липовецкая никогда не обедала в отделении, чтобы не толстеть. Все-таки у Лены сейчас рыхловаты бедра. В цикле Кребса.
    Дашка зашла в купе, но никому не сказала ни слова - пошарила в своей сумке, взяла записную книжку, ручку и унеслась. Переписывать адреса. Анна тоже часто записывала летние адреса, но никому никогда не писала. Классе в четвертом была целая куча адресов: иногда приходили открытки - нужно было написать пять открыток со своим адресом и разослать разным другим девочкам. Должна была начаться цепная реакция и в ответ прийти очень много красивых открыток. Она всегда посылала пять открыток, но цепная реакция где-то останавливалась, и этот дождь открыток на нее не падал. Может быть, просто на почте их не разрешали разносить.
    - Бросить бы все, - сказал Гришка, - и уехать.
    Он тоже смотрел в окно, но непонятно было, что ему там видно - свое отражение и приоткрытая дверь в коридор? А нужно было прижаться к самому стеклу и прикрыть лицо ладошкой.
    - О чем ты? - спросила его Анна.
    - Вот именно, - ответил Липовецкий. - Только ты мне не ври, что никогда о нем не думаешь. Я все равно никогда не поверю. Или ты считаешь, что ты мне тоже вкрутила и я все твои увлечения приму за чистую монету? Я не могу поверить, что после того, как женщина была замужем за хорошим хирургом, она может серьезно выйти замуж за кого-нибудь из этих бездельников. Пойми, что они в глубине души совершенно чужие нам люди. Может быть, я просто сноб.
    - Ты просто сноб.
    - К чертовой матери вообще это слово "любовь", - ковырнув спичкой в зубах, сказал Гришка, - какое-то стихийное бедствие. От которого нет спасения. Один рецепт: надо больше работать. Заниматься медициной. Если бы я отсюда уехал, я бы, знаешь, каким стал врачом? Здесь мне еще нужно десять лет учиться, чтобы стать таким врачом. Я не понимаю, неужели он может отказаться от всего, что он умел. Я не понимаю, чем он там занимается. Если он медицину бросил, то чем вообще он там может без этого заниматься?
    Вошла толстая проводница в жеваном берете и кителе, забрала подстаканники и буркнула: "Куда дели ложку?" Гришка ее успокоил, попросил принести еще три стакана чая. И дал рубль.
    Оставалось еще несколько часов жизни. Потому что дальше пойдут быстро мелькать числа и она не сможет недоумевающе спросить Гришку, о чем таком он говорит.
    - Если я стану заниматься медициной сколько ты требуешь, - едва заметно улыбаясь, прошептала Анна, - то у меня вырастут усы и бакенбарды. Я все-таки еще женского пола.
    Она повисла на локтях и спрыгнула на пол. Поезд остановился. В коридоре сразу обнажились чужие голоса разговоров. И постепенно затихли.
    Анна надела свитер и вышла мимо людей в тамбур. Поезд стоял на каком-то несуразном полустанке. Анна спустилась на землю и засмеялась от удовольствия. Как хорошо холодно! "Не отстаньте", - безразлично сказала ей вторая проводница. Анна различала их по платью в горошек. Отстать было никак нельзя. Невозможно. Отстать и вдруг очутиться ночью снова в промозглой Малой Вишере и сереть вместе с утром. Смотреть, как рабочий мрачно приколачивает к столбам ноябрьские портреты. Анна вдохнула побольше мокрого воздуха и вернулась к себе в вагон. Гришка поставил все шесть пачек сахара-рафинада в виде солдатиков. Толкал, и они по очереди спотыкались и выкладывались на столе веером. Анне хотелось, чтобы Гришка снова заговорил об Андрее, тогда она снова бы с недоумением на него посмотрела.
    - Ты знаешь, Далинская, я раньше...
    - Я не Далинская, - тихо поправила его Анна, вспыхнув и выпрямив спину, но Гришка был увлечен своим и не видел, как она выпрямляет спину.
    - Я раньше наизусть знал свою записную книжку - я ее просматривал и думал, где может появиться хоть самый слабый шанс уговорить какую-нибудь знакомую лечь со мною в постель.
    - И? - спросила Анна.
    - Нет, - ответил Гришка, почесав нос, - мне приходилось уговаривать Ленку. Между прочим, тебя я никогда не рассматривал. Но ты единственная женщина, которую я в этом смысле не рассматривал.
    - Спасибо. - Анна слушала его совершенно серьезно. Она подперла голову ладонями и смотрела, как незаметно Гришка стал взрослым.
    - Так теперь я тоже наизусть знаю свою книжку - я часами ее изучаю и думаю, где занять денег. Больше ни на какие мысли записная книжка меня не наводит.
    Гришку занесло в тему, которая Анну не интересовала. Она начала собирать белье с полок. Закатала поролоновые матрасы, и Гришка начал засовывать их наверх. Два матраса развернулись, и из них выпали подушки. Лучше всегда все делать самой. В купе стало больше места, и оно стало больше похоже на детство, когда возвращаешься с родителями с юга и можно ползать по пыльным полкам или считать, сколько телеграфных столбов умещается между километровыми отметками. В Малой Вишере поезд не остановился. Анна и Липовецкий переглянулись, но вслух ничего не сказали.
    Анна снова забилась в угол у окна и глотнула остывший чай. И тоже сделала столбики из невскрытых рафинадных пачек. Есть защитный непробиваемый слой нелюбви, который страхует от неудач и срывов. Со всеми людьми нужно жить, огородившись этим слоем. С Гришкой они были очень давно знакомы и не прятались за страхующие слои, но просто за последнее время они стали меньше разговаривать. Она давно уже снова Волкова. Если бы не этот приезд из гроба, то смешно признаваться даже Гришке, что ты еще об Андрее помнишь. Теперь еще оказывается, что Андрей болен. Ловко живешь и от всех все скрываешь, а потом выясняется, что Андрей приезжал и что он болен. Можно приспособиться к любому человеку. С ним жить. Притворяться его женой. И все тебе верят. Она, наверное, и к Гришке могла бы приспособиться. Но они с ним и так слишком хорошо понимали друг друга. Она не могла только жить с человеком, который ее обманывает или устраивает за ее спиной игрища. Пока любишь, никого нельзя прощать. Она его не простит никогда. Начинался черный зуд мести. Что ей эта Аська? Отомстить ему за то, что он сделал с ней самой и с их жизнью. Если мстить и наносить ему и себе максимальный урон, то становится легче. Ненадолго, но становится легче. Главное, что ей казалось, что от всего этого можно отделаться, но сейчас он еще и болен. И не так стыдно о нем думать. Такие перепады и разбросы от счастья до бешенства. От ревности человеку не спастись. Ни к кому конкретно ревности не было. Она и к Асе уже научилась относиться просто как к отдельному человеку, без связи с Андреем или с Нестеровым. Но когда всплывала эта история, поломавшая их жизнь, то какие-то жуткие подземные силы выходили наружу. Асфальт приподнимался и лопался, она начинала все крушить вокруг, как раненый зверь. Она старалась не отпускать себя так далеко, где она с собой не справлялась, и пока она пряталась от себя, ее занесло в пустоту. В пустоте ей удалось успокоиться. Раньше она говорила "я права", и бешенство питало ее и давало силы. А теперь она тоже убеждала себя в своей правоте, но ничто внутри на это не откликалось.
    - Все-таки нельзя жить с человеком, который тебя обманывает, - сказала она Гришке. Гришка пожал плечами и ответил: "Не живи".
    Гришку больше на разговоры было не расшевелить. Анна провела пальцем по стеклу и представила себе солнечный город и широкую мощеную площадь. И то, что она представляла себе всегда: к Андрею подходит молодая женщина, они говорят о чем-то, что им обоим интересно и понятно. Андрей наклоняет к ней лицо, а она берет его за руку и куда-то уводит. Женщин она себе представляла разных, иногда Аську. Но она никогда не успевала разглядеть, во что Андрей был одет, и не успевала встретиться с ним глазами. Хуже всего было, что они разговаривали так, что только им двоим все понятно. Иногда она и себя включала в эту картину и это было самой страшной местью ему, которую она пока придумала. Она возникала на пути у этой пары, убеждалась в том, что он ее заметил и замедлял шаг. Убеждалась в том, что он ее еще любит. И в этот момент насовсем исчезала. Только убедившись, что он еще любит. Иначе получалось глупо. Если ей нечем было себя занять или она делала механическую работу, то эти видения лезли ей в голову. Очень редко это случалось во время операций, и она начинала оперировать в полную силу, чтобы удалось очнуться.
    "Лучше бы я сама умерла, - сказала она себе, - было бы легче". Поломал ей жизнь. Подумать, что человека никогда в жизни больше не увидишь, и грызет сразу под ложечкой. Любого человека если больше не увидишь. И пусто жить дальше. Она надеялась, что в Ленинграде снова все пройдет. "Окно совсем мокрое. Буквы расплываются. Хоть бы одно слово сказал перед отъездом. Ловец острых ощущений".
    Чтобы с ним не сделать самого кровожадного - все равно и самой его страшной гибелью было бы не насытиться, потому что он поломал жизнь себе, ребенку и ей. Ничто уже не поможет. Потому, что они потеряли уже сколько лет их общей жизни. Ей было не отречься от него, не забыть, но пока в ней оставалась еще капля любви, она ничего не могла простить. Пока любишь, нужно рвать и ничего не прощать.
    Головой выходишь замуж, и ничего из этого не получается. Алешка говорил, что когда она полюбит его по-настоящему, то все устроится. Но ничего не устраивалось. Рвать, рвать, рвать и не прощать.
    Проехали Любань. Тосно. Гришка дремал. Он за дорогу оброс рыжей щетиной. Пора уже было идти за Дашей. И решать, о чем говорить с Китом, если он придет их встречать. Кит совершенно не готов к напряженным отношениям, а от этой тягомотины она устала. Анна готова была поступать как нужно и как ей слышится, но ничего особенного она не слышала и поступала так, как ей подсказывала голова. Получалось очень плохо.
    Оставалось пятьдесят минут свободы. Потом пойдет каждый день и текучка. Если она вдруг прощала Андрея, то внутри становилось ясно. Хорошо и светло. Но быстро накатывалось желание мстить и делать себе и ему необратимо больно. Она зажгла сигарету и глубоко затянулась, так, что дрогнули ноздри. Гришка приоткрыл глаза и отогнал от себя дым рукой. Сорок минут. Тридцать.
    Когда поезд подъезжал к Ленинграду, Анне удалось справиться с собой и снова стать холодной и чужой. Она уже была готова к отношениям с людьми, которые мало ее задевали. И такой ее увидел Кит Нестеров.
    Кит стоял около их вагона в расстегнутом светлом тулупе, и это значило, что началась зима. Нести плащ на руке было нельзя. И значило, что Кита еще не посадили. Гришка что-то оживленно Киту начал рассказывать и повесил на него часть рюкзаков. А Дашка прошла мимо Кита, не здороваясь. Она не любила Кита, никогда не разговаривала с ним, и с этим никто ничего не мог поделать.
    Платформа была вычищена до скрежета и посыпана песком. Но на всех домах и на синих вагонах в тупиках лежал снег.
    Они пошли по длинной платформе к вокзалу - впереди Гришка и Даша, а Кит и Анна немного поодаль.
    - Ты жутко похорошела за эти дни, - сказал Кит.
    - Гришенька, где ты будешь ночевать? - крикнула Анна согнувшемуся под рюкзаком Гришке. - Ночуй, пожалуйста, у нас. Лови ключи. Мы вас догоним.
    Они с Китом пошли немного медленнее. На платформе было очень много людей, и постепенно они отстали.