Соотечественники

Глава двадцать седьмая

ОТ АНДРЕЯ

    Прошел месяц. Я неизвестно чего ждал, не уезжал и тянул. По вечерам я собирался наведаться в авиаагентства, но утром в памяти образовывался провал, и я шел на пляж или в медицинскую библиотеку просматривать хирургические журналы последних лет. В основном я их не читал, а находил статьи по раку пищевода и выискивал фамилии знакомых авторов. Я уже столько раз повторил Борьке, что собираюсь в Африку, что по этому поводу пора было что-нибудь предпринять. Африканских посольств в Тель-Авиве не было. Я послал девять запросов и не очень торопился получать приглашения. Чувствовал я себя неплохо. Ходил с мешочком на базар за овощами. Перед сном на море разминался, натягивал на голову капюшон и по набережным бегал. По вечерам было тоскливо. Темнело рано. Борькина квартира была в крикливом оживленном районе недалеко от моря. Похолодало. Комаров в квартире стало меньше, и кусались они слабее. Иногда я часами ловил "Маяк". Передачи для строителей БАМа. По телевизору шли американские мыльные оперы и замусоленные старые фильмы с Фрэнком Синатрой. Напротив моего дома стоял ободранный отель, а в дверях целыми днями сидели на стульях две толстые проститутки, курили и тютюкали проезжавшим мимо в колясках детям. Когда у них лица расслаблялись, в них проявлялась какая-то неженская грубость, как у переодетых мужчин. Туристский сезон кончался, и до обеденного перерыва работы у них было мало. А в сиесту, с часа до четырех, чаще всего исчезала одна из них, рыхлая молочная блондинка. Когда ее подвозили обратно к отелю, она хлопала дверцой и важно вышагивала к своему стулу, а сидящие на ступеньках соседней забегаловки пожилые сефарды грызли орехи и одобрительно ей кивали. Проститутка забрасывала ногу за ногу, и рубенсовский жир натягивался и становился гладким.
    День за днем я покуривал себе наверху, на ветхом балкончике. По субботам улицы затихали. Автобусы начинали ходить, только когда на небе появлялись три звезды. Открывались кафе, затемненные ресторанчики. Я небольшой любитель достопримечательностей и исторических мест.
    Что, если помахать толстухе и выпить с ней кофейку? Мне тяжело жить в невлюбленном состоянии. Настолько тяжело, что приходится срочно искать выход. Например, влюбиться. Это вполне порядочный выход. Я много раз заново влюблялся в свою жену. Какое счастье, что я этим уже переболел. Может быть, полюбить эту толстуху и начать с ней новую честную жизнь? Очень неплохая мысль. Конечно, любовь - это долг, но, когда забываешь о болезни, этот долг связывает не очень сильно. У меня широкий вкус. Я влюбляюсь практически без лимитов. Я влюбляюсь прямо в душу и стараюсь не замечать внешних вещей. Иногда я даже не замечаю, что душа замужем. Даже замужем за моим близким другом. Конечно, есть разные условности, которые действуют и на меня: я не могу влюбляться в родственниц, даже в троюродных, даже в самых дальних. Такие возможности я не рассматриваю. Я не могу влюбиться в тетю. Это патологические возможности очень плохого вкуса. Я не могу никогда влюбиться в жену брата. Помню, что Григорий Печорин приводит Бэле демагогический довод, что если Аллах разрешает ему любить Бэлу, то и Бэле можно любить Печорина, но я никогда не понимал, из чего следует, что Аллах разрешает ему любить Бэлу. По-моему, он делал это именно безо всякого разрешения. Все мысли дурного вкуса мною выкидываются из головы, я сбиваю все самолеты с этими опознавательными знаками. Я запретил себе думать о женщинах в белой одежде, а это довольно сложная задача для южного города. Я запретил себе думать о женщинах с голубыми белками. О женщинах с ногами. С коленями. Только в виде боковых ассоциаций. Я почти достиг своей цели: я ни о ком не думал. Но уехать из этого города мне пока не удавалось.
    Раз в неделю приезжал Борька. Мы болтали, ругались с его приятелями, шлялись по пыльным улицам, мимо семечек и фалафельных, мимо вымогателей долларов у центральной почты, перекидывались ядовитыми шуточками с той забытой ленинградской ленцой, с которой мы привыкли и уже отвыкли общаться там, тогда, в той жизни, которая стала прошлой. Выяснилось, что эта земля очень располагает к спорам о религии, и я успел получить клеймо атеиста. Мне дела нет до чужих вер. По моим наблюдениям, большинство людей хождение в церковь затрагивает даже меньше, чем заядлого болельщика поход на скучную игру московского "Локомотива". Я могу напрячься и увидеть что-нибудь мистическое в кипах и собольих шапках, но я подозреваю, что просто у людей есть идея, что есть Бог, она стоит где-то между знаниями о ценах на кошерный маргарин и смене времен года, то есть соображения об устройстве мира, куда включен Бог и свод религиозных правил. Не красть и не распутничать. Но мне нравилось стоять у открытого окна синагоги и слушать субботние песни. И я нашел маленькую англиканскую церковь, где по средам играл прекрасный органист. В Тель-Авиве есть район, где крошечные христианские церкви выглядывают из чистеньких европейских двориков, застенчивые "матушки" пасут соломенных детей, туда ведет пять километров сталинградских трущоб - это Яффо. По дороге Борька рассказывал мне, что он в пьяном виде собирается все эти трущобы снести и построить что-нибудь настолько грандиозное, что ему не довести свою мысль до конца. Чтобы все сказали "ах". Но я и без его построек говорю "ах". Потому что вся восточная подлость, запечатленная в камне, - это Яффо, и колючая проволока времен английского мандата - это Яффо. И синие европейские шлюхи - Яффо. Пахнет прогорклым маслом и горелой бараниной, и морю тесно - это Яффо. И воздух вор. В Яффо живет пророчица, к которой я ходил узнавать мою судьбу. В Яффо зажгли фонари, и машинки с недовольным видом объезжали нас стороной, обдавая огнями полных фар. Когда заходишь в Яффо, звезды желтеют и месяц ложится на бок. Пророчица живет в двухэтажном домике, где цела только ее квартира - в трех остальных нет дверей и окон. Перед домом привязан пузатый ослик. На пеньке, во дворе, стоит большая эмалированная миска. Это тоненькая старая женщина в клетчатом платье и грубых шерстяных носках. Она приехала в Израиль из Турции. И не помнит когда. Она не знает счета. Старуха сгорбилась в кожаном кресле, на столе горела бронзовая керосиновая лампа, отбрасывающая на стены дрожащие тени. В комнате не пахло розовым маслом. В комнате пахло венгерским гуляшом. Я теперь знаю, что меня ждет, но я не знаю, огорчаться мне или радоваться. Когда я, покачиваясь, вышел на улицу, Борька уже начал беспокоиться и напряженно вглядывался в окна. "У тебя остались знакомые в Канаде? - спросил он меня на обратном пути. - Слушай, не в службу, в дружбу, я звонил Наташе, и она попросила меня дать адрес знакомых в Канаде или Америке - это для кого-то, не для нее. Она тебе на той неделе позвонит. Ты не смотри на меня с изумлением. Тут нечего изумляться - я сказал тебе, что не для нее, значит, не для нее!"
    Утром брат снова укатил в Ливан. А я так и не пришел в себя от его выходки. Мне не трудно было дать этой женщине, которую звали Наташа, которая носила широкий белый пояс и мою фамилию, адреса моих знакомых в Канаде или в Америке. Или в Бразилии. Если этот адрес нужен был для мужчины, то я мог даже найти для него адреса на Командорских островах или на Филиппинах. Но я уже знал, что разговор по телефону будет бездонной пропастью, к которой мы уже подступили, и оставалось только взяться за руки, сделать неосторожный шаг и погибнуть. И жизни мне оставалось три дня. Как назло, приходили звонить соседи, немолодой американке звонили по брачным объявлениям, и она по полчаса расспрашивала кандидатов по-польски и на идише, старый беззубый гномик с нашей площадки каждый вечер стучался и уговаривал меня продать ему доллары, но к концу третьего дня все исчезли. Куда-то делись. А я лежал на диване в сапогах и джинсах. И ненужную шляпу сдвинул себе на нос. Оставался час. Полчаса. Минута. Звонка не было. Еще целых семь минут звонка не было. Я знал, что дольше ей не выдержать. Через семь минут телефон зазвонил, и звонил целую вечность, пока я не снял трубку и хрипловатый взволнованный женский голос не спросил меня: "Андрей?"