Соотечественники

Глава двадцать пятая

ОТ АНДРЕЯ

    Я провел замечательные три дня. Я купил себе широкополую шляпу. Ее можно было сдвигать на нос. Я сидел на пляже под ярким зонтом и читал газеты на настоящем русском языке. В журналах была роскошная европейская светская хроника, на русском она блестела, как фальшивые бриллианты. Я купил пачку "Советских спортов" и с наслаждением читал их на ночь. Я узнал все, что можно узнать о киевском "Динамо" и ленинградском "Зените". На четвертый день мне уже сильно надоело, даже шляпа не помогала. А на пятый день я стал думать, куда мне ехать дальше. На пятый день я был в этом городе уже настолько лишним человеком, что Печорин и Онегин захлебнулись бы черной завистью. Пять дней - это мой рекорд. В Канаде я начал изнывать на второй, правда, я прилетел туда поздно ночью. Я люблю жить в городах, где все люди лишние, а не только один я. Мне нигде не прижиться, я могу остаться на одном месте, только приковав себя цепями. Но это не значит, что я свободный человек: я раб самой тонкой из цепей, которой держат и капиталисты и коммунисты, оборачивают сладкой оберткой и приписывают ей весь спектр земных достоинств, - я раб интереса к работе. А Ленин хоть и говорил, что свобода - это осознанная необходимость, но все-таки он сам выбирал себе необходимость, которую он соглашался осознавать.
    Борька служил в Ливане. Прошло полмесяца, пока он заявился на несколько часов к себе на квартиру, узнал, что я в Тель-Авиве, вытащил меня в четыре часа утра из гостиницы, и мы с ним катанули через полстраны до Тверии. Отсюда он должен был возвращаться на север, к себе в часть, а я - на автобус и к нему домой, куда мы по дороге успели забросить мои вещи. От этой утренней спешки мое чувство неприкаянности только усилилось. Завтракать мы заскочили в небольшой рыбный ресторанчик, недалеко от озера. И уже пятый час подряд было не встать и не уйти. Я уже давно созрел к тому, чтобы расплатиться и спуститься к воде, официант с недоумением поглядывал в нашу сторону, но Борьку было не сдвинуть. Он сидел распаренный, с кирпичным лбом, и очень напоминал мне молодого отца, каким я его видел на фотографиях.
    Мы успели обсудить, как каждый из нас похож на отца, Борька уже вылил на меня все свои детские обиды, и каждый из нас чувствовал себя "старшим братом". Борька старше меня на три года, он родился в эвакуации, а после войны отец поехал в Ленинград и к ним уже не вернулся. И я успел шесть раз рассказать ему о своем последнем разговоре с отцом, вспоминая и придумывая новые подробности, потому что Борька отца видел редко, ревновал его и любил, а я отца видел часто и относился к нему спокойнее. Борька считал отца умным, а я - хитрым. Борька считал его способным, а я ловким, и я старался помалкивать, но по поводу отца нам с ним было не договориться. В последний час Борька тыкал пальцем в газету и рассказывал мне, что у него солдаты не слишком плохие и не слишком хорошие - ограниченные домашние мальчики из семейной страны, и перерезать сотни детей и женщин они были не в состоянии, а сделали это ливанские христиане-фалангисты, сводившие с палестинцами кровавые счеты. И такие бойни в Ливане происходят раз в два месяца, но на этот раз историю раздували, потому что она происходила в зоне, занятой израильтянами. То, что он рассказывал, было слишком похоже на правду, чтобы об этом можно было долго разговаривать.
    Борька сидел спиной к окну, и я, в основном, следил, чтобы Борькины погоны выравнивались по гребням восточного берега, и слушал, как за моей спиной поет громадный допотопный вентилятор. Пограничный берег был не в фокусе: террасу ресторана я видел очень четко и зубастых американок в желтых купальниках - четко, громадные платаны у самой воды показывали каждый листик, а над серединой озера воздух слоился и менял формы предметов, так что стая черных птиц на лету становилась разорванной и размытой.
    - ...дети лежат в лужах крови со взрезанными животами, и старухи валяются с перерезанным горлом. Бойня, еби их мать! Как теперь служить? Я не представляю!
    - Ты же говоришь, что это фалангисты?
    - Это, конечно, фалангисты. И только фалангисты. Но кто их к палестинцам в лагерь пустил? Тетя? Нами было все оцеплено - я там каждый кустик знаю. Не при тебе сказано, но без министра обороны такие вещи не делаются. А как служить, если выше себя никому не доверять? Я же осколками поливаю площадь, может быть, гектар. Я теперь всегда буду думать, что там сидит сто детей и сто старух.
    - А раньше ты не думал?
    Борька посмотрел на меня очень внимательно, стараясь понять, не укоряю ли я его в чем-нибудь. Но я не укорял, я спрашивал. Я не вмешиваюсь в чужие проблемы, есть вещи, которые постороннему не решить: мне не нравятся белые американцы, я предпочитаю японцев и негров, но я до сих пор не понял, кого нужно защищать - белых от черных или черных от белых.
    - А раньше я не думал, - наконец ответил он, - ты понимаешь, сынок, раньше я не думал.
    - Сам ты "сынок".
    - Ты это не прими за громкие слова, но раньше я думал, что это война Бога.
    - Кого?
    - Бога! Я же ничего не соблюдаю, даже шабат, но сидит у меня в глубине, что сбываются все пророчества. И этому ощущению я себя передоверил. А если это война не Бога, а людей и люди допускают резать старух, то мне нужно к этой мысли еще привыкнуть. Ты чего смеешься?
    - Для меня Бог - это абстрактная идея. Мне забавно, что ты его к себе в дивизию причислил. Пойдем пройдемся, не пей, тебе же сейчас за руль.
    - Мальчик, я пью раз в год. Знаешь, как пьют в Израиле: в каждом доме батарея бутылок - "вот эту подарили нам к свадьбе", "эту - к свадьбе младшей дочери" - вот так и я пью. Но у меня, понимаешь, сегодня событие, мальчик. Ко мне брат приехал. Стоп, платить буду я. Ты мне расскажи лучше в деталях, что отец обо мне спрашивал?
    Мы вышли на улицу. На улице было жарковато. Даже просто очень жарко. Влажное пекло - градусов двести.
    - Слушай, а отчего бы тебе здесь не жениться! - сказал Борька, пока мы шли к его машине.
    - О какой женитьбе можно думать в такую жару? На ком? На снежной бабе?
    - Дурак, на самой горячей! Ты же здесь не зимовал: тут не топят. Самые холодные зимы бывают в жарких странах - брр, страшно вспомнить.
    - А летом?
    - Летом можно спать отдельно. Ты джип водил?
    - Мечта детства.
    - Вертится, как волчок.
    Мы уже съезжали к воде. Пока Борька разворачивался, я спрыгнул с машины и пошел потрогать воду. Вода в этом озере, которое называлось Кинеретом и Галилейским морем, была тугой, как ртуть. На дне лежали то ли булыжники, то ли пушечные ядра неземной правильности и расцветки.
    Я вдруг понял, что такое "родственные чувства" - это когда вдруг посреди земного шара оказывается малознакомый человек, которого не нужно опасаться. И его волнует, что о нем сказал отец. И два часа подряд он может рассказывать тебе, как умерла маленькая дочка, и ты чувствуешь, что ему становится несравненно легче. А отец ничего о нем не спрашивал, да и давно это было, пятый год пошел. Я засучил джинсы, ополоснулся и прошелся по дну. Свою страсть к купанию я уже утолил на море. Дно было похожим на байкальское, тревожным и скользким.
    - Так ты говоришь, все девчонки погибли, - вдруг вспомнил Борька. Он полулежал на вывороченных из земли красных лакированных корнях, курил и смотрел на меня.
    - Да, было в газетах. Я думал, что еще при тебе.
    - Какое там - при мне: я Эльку Шаталову в последнее лето перед отъездом видел. Она мне говорила, что хочет делать пик Коммунизма.
    - Шла чисто женская команда, что случилось, я точно не помню. Кажется, попали в лавину.
    - Всех девок отлично знал, и эту, Эльку-вторую из Алма-Аты, Мухамедзянова или как-то так. Девки все чудные были. Странно, смерть отсюда не очень отчетливо воспринимается. Как будто сам умер или они там все умерли, как в другой жизни, глухо. Ты понимаешь, о чем я говорю?
    - Более-менее. День какой хороший. Я очень рад тебя видеть.
    - Так. может, останешься, не будешь уезжать?
    - Тяжелый вопрос.
    - Конечно, жизнь здесь херовая: война, жарко, нет денег...
    - Деньги меня не очень интересуют.
    - Они не интересуют, пока они есть. А когда их нет, они очень интересуют. Я просто не хочу тебя зря обнадеживать. Но ты учитывай, что я тоже буду очень рад, если ты здесь останешься.
    - Обменялись формальными любезностями.
    - Ну, мы же с тобой не девушки - неудобно вслух говорить. Я теперь домой буду чаще возвращаться. Ходи в кино, еще куда-нибудь, в синагогу - не знаю, что еще тебе предложить.
    - Боб, мне не остаться. Я чувствую, что меня отсюда уже начинает выжимать...
    - Чего же ты будешь делать?
    - Мне нужен город, чтобы затеряться в нем. Чтобы был европейский муравейник, в котором растворяешься бесследно.
    Борька криво усмехнулся и сказал: "Что-то в этом же роде я слышал от Наташки". Второй раз сегодня он упомянул о своей жене, и второй раз от этого разговора я ушел. Мы искупались, развели на камнях крошечный примус и сделали себе по стаканчику кофе.
    - Значит, ты хочешь уехать, - еще раз повторил он. - Давай зайдем к делу с другого бока, если ты не соглашаешься остаться и все-таки уезжаешь...
    Я молчал и ждал, что он скажет.
    - ... может, ты заберешь с собой Наташку?..
    Теперь я уже просто молчал.
    - ...в конечном счете, я предлагаю это для себя: ни мне, ни ей жизни нет. Она томится, а у меня она как заноза. Мы же не виделись после смерти Лизки, два раза по телефону разговаривали.
    Я взглянул на него с удивлением, но ничего не спросил.
    - Она не хочет видеться. Нет, ко мне она не вернется.
    Почему? Как тебе объяснить? Такой она человек. Я уже смирился. Все равно ребенок вечно между нами будет. Ее же дома не было, когда это случилось. Ладно, не хочу больше об этом говорить. Пусть она отсюда уедет, выйдет замуж, рожает себе детей. А я уж свою жизнь как-нибудь устрою.
    - Странная у тебя роль, - ответил я и на некоторое время задумался.
    - Увези ее отсюда. Для меня сделай это!
    - Боб, я нездоров, я не могу никого на себя брать.
    - Дай ей где-нибудь зацепиться. Зачем ее на себя брать?..
    - Это одно и то же. Кроме того, не исключено, что я поеду в Африку.
    - Нет так нет. А что, нельзя здесь врачом работать?
    - Скучно.
    - Что тебе скучно?
    - Да я уже узнавал: хирургов полно, мест нет, это я уже все в Америке видел: обычная свара за кусок пирога. Медицина - это не "бизнес", они чего-то путают...
    - У тебя ложное советское отношение к деньгам.
    - Скорее всего, но мне уже поздно переучиваться. Вроде бы мы просохли, можно ехать.
    В машине Борис навел приемник на армейскую волну, и я спросил его довольно отсутствующим голосом:
    - И почему ты уверен, что у нее никого нет?
    - Да вертится какой-то придурок, но его сейчас взяли на полтора года в армию.
    - Такой молодой?
    - Двадцать пять лет, как ей, но здесь же всех в армию берут. Бери ключи, живи хорошо, через неделю я приеду.
    - А что ты с армией решил?
    - С какой армией?
    - Не будешь уходить?
    - Ах, ты об этом. Бывают ошибки. Ты опять улыбаешься. Главного я тебе не сказал, ты поверь моему военному чутью: вот на этом месте, где мы сейчас находимся, скоро будет война с Союзом - я не прощу себе потом, если я из армии уйду. Перевести тебе новости?
    Мне хватает новостей и без перевода. Похоже, что у нас с ним одинаковый братский комплекс: это соблазнительная идея - воевать с Союзом. С дремучей и таинственной страной комиссаров. Но когда доходит до дела и нужно стрелять в русских, у меня не поворачивается рука. Борьке я об этом не сказал. Последние известия кончились, нежно на иврите запела девочка, и Борька сказал мне, что она поет про любовь. Но я и сам понял, что про любовь. Мы слушали, думали каждый о своем и до самого автобусного вокзала в Тверии ехали молча.