Соотечественники

Глава двадцать четвертая

ОТ ЛЕНЫ ЛИПОВЕЦКОЙ

"И от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно,
трусить, торопиться...

Иосиф Бродский

    Я хочу добрать ночные часы сна. Лежу, и хочется отгонять мух хвостом. Я даже не чувствую, что жмет купальник. Вода лижет пятки, каждая девятая волна передвигает бахрому морской пены и подбирается к животу.
    Осень. Мы четвертый день в заброшенном каштановом ущелье под Сухуми, где в это время года, кроме нас, никто не стоит. Мне повезло в жизни, все, кого я люблю, рядом со мной. Почти все. И все такие невыносимые, такие неудобные для жизни люди.
    Машин нет. Даже радио нет. Так здорово! И безумное количество животных - драных котов, диких и бездомных собак. Брынзу и колбасу приходится в котле подвешивать на дерево - по утрам под ним бешено пляшут шакалы. К ручью из-за шакалов страшно ходить за водой, от нашего одиночества они смелеют, вечером воют, а под утро начинают бегать по лагерю. Мимо пробрела корова. Жует водоросли. Бреди, бреди! Сейчас появится ленивый пастух на лошади. Скажет: "Ыык". Здесь живет симпатичный несуетный абхазский народ - женщины работают, а мужчины курят на улице и оценивают проходящих по тротуарам курортниц.
    Медузу вынесло на ступню, громадную, больше чайного гриба. Хорошо бы она не жалилась. Я ей не враг, я ее обмякшая сестра.
    Гриша побежал на базар и на почту. Потащил с собой мешок каштанов - будет менять на масло. Остальные все встали посреди ночи с чумным видом и отправились грабить фруктовый сад на "цэковской" даче. Кит не пошел, как лицо поднадзорное. Он ходит с видом сосланного на Кавказ поручика, в красных трикотажных плавках и высоких резиновых сапогах, и не очень понимает, на каком он свете.
    Если дотянусь до сухого листа, нужно прикрепить его слюнями на нос, а то нос опять обгорит. Кроме того, что я медуза, я еще исполняю обязанности матроса-спасателя. Каждый, кто хочет купаться, должен меня разбудить, и я сплю по-волчьи: свернусь клубком на десять минут, посторожу детей и снова сплю. Сначала дети по очереди отпросились не делать уроки - на обеденном столе, сделанном из санаторного топчана, лежат кипы "задания на утро". Родители вернутся - будут ругаться: "ничего от них не требуешь", "они должны учиться работать". Но мне математику все равно не проверить, Севочка со второго класса на меня кричит, что я все неправильно объясняю. Наверное, я не совсем доразвитая. И учиться "работать" никому не нужно, и учить этому не нужно. Нужно учить любить людей и учить радоваться, а остальному дети научатся сами. По стволу красного дерева ползет бурая жаба - я закрыла глаза, чтобы ее не видеть, она сама не знает, какая она некрасивая. Мальчишки вместо уроков обещали выкопать сегодня, наконец, "клад" - наше прошлогоднее барахло. Важнее всего там котел для плова, большой топор и двуручная пила. Вдоль всего побережья скелеты брошенных туристских стоянок, врытые столбы с вырезанными деревянными мордами - нужна пила, скоро кончатся дрова. Кит пошутит про монотеизм, и мы начнем пилить идолов.
    Мы - это семнадцать взрослых и одиннадцать детей. Лето опять пропустили, уже октябрь. Днем еще можно дуреть от жары и собирать опята с гниющих пней, но по здешним меркам уже зима. Ночью холодно, я сплю в трех свитерах. От костра не отойти. Ночью Кит поет у костра воровские песни про громил. Про "баб на мясозаготовку, девок в облигацию". И про любовь. Первую неделю все оттаивают от Ленинграда. Постепенно я начинаю чувствовать, что вокруг что-то происходит. Я боюсь вникать. Вслух ничего не говорится, но я вдруг замечаю, что какая-нибудь неожиданная пара столкнулась в сумерках лбами. И всех начинает сильно лихорадить.
    Севочка и Даша Далинская третий час моют посуду: свалили в кучу гору мисок и тарелок с надписью "20 лет РККА" и ловят ими мальков и крохотных крабов. Метрах в двухстах от меня в воде "дрызгаются" кладоискатели, они начали сегодня очень резво, быстро окунались, не выпуская лопат, а сейчас уже выдохлись и не спешат. С каждым годом мы закапываем все больше вещей: штангу, сковородки, керосиновые лампы, но где-то на плане есть ошибка. Зарыто в одиннадцати шагах от инжира, но меня путает деревянная постройка, которая в блокноте значится, а ее, скорее всего, сожгли абхазские мальчики, которые всю зиму отстреливают на берегу одичавших поросят. Их тут орды, этих мальчиков с горящими глазами. Только следи.
    В лагере нас сегодня трое взрослых. То есть взрослых одна я: у Анюты Волковой болит голова, а Кит - это наказание, а не "взрослый". У меня щемит сердце, когда я на него смотрю. Живет в одной палатке с Надей Арциковой - ужас охватывает, что будет, если Кит опять влюбится.
    Моя младшая дочь безутешно сгорбилась на бревнышке у палатки. Не хочет подходить. Она описала ночью спальник, и я ее подшлепнула. Не больно. Но она очень оскорблена.
    Хорошо бы отсюда совсем не уезжать. Построить дом и ничего не закапывать. Стукаться лбами. Еды хватит на год. Одних макарон от туристов осталось шестьдесят кило. Каштаны, орехи, рапанов можно есть. Ходить за вином, книг завались. Надя Арцикова занимается с детьми английским. Купаемся голыми и почти не ругаемся.
    Я, на всякий случай, постучала по дереву, а грустная жаба всполошилась и с криком шлепнулась в ручей. Одним глазом я наблюдала, как из серебристой палатки вылезает Нестеров: мелькнула голова, оскаленный рот, необъятные плечи и весь этот непутевый человек.
    - Сво-бо-да!
    - Кит! Беги скорее купаться, на огне овсянка и кофе.
    Но он сначала согрел себе воду в консервной банке и начал бриться у осколка автомобильного зеркала. Бич божий! Саврас без узды! Насмешливый, обаятельный бабник. Но сам он зато никогда никого не осуждает, и если что-нибудь случается, то на него очень хорошо можно облокотиться.
    Я задремала и проснулась оттого, что он пощекотал мне пятку и спросил, кого можно взять за дровами. Так нежно дотронулся, негодяй. Я сразу вскочила, зачерпнула ладошками воду и плеснула сначала на себя, потом на него. Я не переношу, когда касаются моих пяток, колен и вообще. И придерживают при этом руку. А представить нас на день мужем и женой, окруженными выводком детей, я тоже не могу. Хорошо еще, что нас никто не видел. Меня бы задразнили.
    - Нестеров! Вот что значит жить с Надеждой в одной палатке - спишь до полудня и хватаешь посторонних тебе женщин за ноги. За дровами бери всех - я уже от них устала. Ну, чего ты?
    Через час я заметила, что Кит зачем-то среди дня начал разводить большой костер до неба. Он стоял на коленях, по очереди с мальчишками раздувал вчерашние угли и что-то им рассказывал. Я немного потерпела, но все-таки не выдержала, обмотала себя полотенцем и подошла к костру.
    - ...Но на этом берегу происходили и другие истории, интересные для серьезных кладоискателей: вот на этом месте, где обрывается дорога и обломки скал торчат из воды, как стелы, на три дневных перехода обгоняя передовые когорты римлян, выходил к Понту Эвксинскому Митридат Шестой, царь Понтийского царства...
    Нестеров заметил меня, похлопал меня легонько по бедру и сказал: "Иди-ка ты, мать, оденься, предстоит педагогический эксперимент". И я, как дура, пошла. Я никогда ни с кем не целовалась, только с Гришей. Но меня тоже легко, наверное, затянуть в их водовороты. Он второй раз меня сегодня касается, и второй раз у меня начинается помрачение в голове. И он оба раза это заметил. Я тепло оделась, подошла к Киту сзади и сказала: "Еще раз до меня дотронешься, я с тобой сильно поссорюсь!" - но он сделал вид, что не услышал, и продолжал рассказывать: "...третью войну проигрывал Риму. Митридат сделал маленькую ошибку, и она привела его к ошибке побольше, а потом постепенно каждый шаг становился ошибкой, и только между ошибками приходилось выбирать. Ему следовало атаковать римскую колонну на марше, а он дал Помпею окружить себя, и хоть Митридату с небольшим отрядом удалось прорвать ряды римлян, но младший его сын уже здесь, в Колхиде, был убит, а Фарнак, сын его любимой жены-албанки, бросил его седьмого дня ночью. И Митридат пробирался по своей земле, как ночной вор. За его голову уже дважды была объявлена высочайшая награда - и римлянами, и предавшим его армянским царем Тиграном. За неделю Митридат сменил четырех коней, раздал драгоценные одежды телохранителям и наблюдал вон с той скалы, как римский флот приближается к берегу. Ноги у Митридата знаете какие были? Как столбы! С шести лет в походах. В одиннадцать лет - царь! Подряд пятьдесят лет - царь! Понимаете? Море черно от римских галер. У него очень болела спина, было не разогнуться. Телохранители зарывали около того инжира царские сокровища глубоко в землю, поглядывали на Митридата и недовольно хрюкали. Но Митридату было не до них. "Спина болит, - думал он, - завтра велю изловить ведьму, пусть натирает спину змеиным соком. Не повезло. Девятнадцать дочерей, ни одной путной. И три сына. Один - кретин. Второй меня бросил. Третьего разорвали в клочья, нечего было хоронить. Что там врать, я любил второго. Ушел, собака, к албанцам, всех греков с собой увел. Трех центурионов увел, которых мне прислал из Испании Серторий. Подрос, скоро двадцать, я ему мешаю, никого не любит, равнодушная собака, настоящий будет царь, страшнее меня. Глубже копайте! Опасно оставлять свидетелей, потом буду на себе волосы рвать, но самому, хоть умри, будет не вспомнить, куда они эту дребедень закопали. Приличную армию можно собрать не ближе Тавриды. Это еще месяц пути. По дороге ни одного цивилизованного племени. Правлю страной животных, ковыряются в земле и поют. Может, Фарнак и прав: следует пустить сюда римлян, все равно они не отступятся. Войне конца не будет. По всей логике так и нужно сделать. И против этого только моя честь - совершенно нелепое понятие, даже родным детям не объяснить. Когда я слышу слово "римская культура"... да..." Митридат стоял и вспоминал, как учил своего сына стрелять из лука и говорить по-иберийски. И очень на себя за это злился.
    Считается, что отсюда в свои боспорские владения Митридат Шестой, Евпатор, ушел один. Половина его драгоценностей зарыта здесь, и их никто никогда не видел. Боюсь, что они глубоко и до них не докопаться, но вот посмотрите, что я вчера нашел около этой ямы. Стоп, руками не цапать. Называется бронза. Держишь вот так, двумя руками, и никто не страшен. Песок внимательно проверять, а вы копаете безо всякого толку. Берите-ка лопаты, покажу-покажу, все покажу, но попозже! Сначала выкопайте яму, чтобы в нее можно было посадить мамонта. Золотые и серебряные вещи отдавайте Леночке, оружие складывайте за моей палаткой. Леночка за вами посмотрит. А я пока вскипячу в двух котлах воду и накормлю всех обедом. Но кормить буду только тех, кто что-нибудь в песке отыщет..."