Соотечественники

Глава двадцать третья

ОТ АНДРЕЯ

"Как вишни расцвели!
Они с коня согнали
И князя-гордеца."

О.Исса. С японского.
Конец восемнадцатого века

    Сначала показалась тонкая полоска, поясок на яркой небесной рубашке. И она долго не приобретала объема. Будто на плоском голубом панно они наметили себе узкую щель земли. Мой японец схватился за камеру и начал очень часто фотографировать.
    - It remainds me of kamikazi flying along at wave level on their way to the target.*
    Японец вежливо улыбнулся.
    - Do you know what I mean?**
    Японец кивнул.
    - American aircraft carrier is not worth sacrificing the cream of Japanese manhood.***
    Японец еще раз вежливо улыбнулся и начал копаться в своей сумке.
    Всё-таки большая удача, что я не японец.
    У берега болталось несколько цветных парусов и точечные макушки купальщиков. И белый город. Как угадать город, в котором выпадет умереть? Этот был, на мой вкус, слишком белым.
    Самолет приземлился, и его снова оцепили автоматчики. Не полиция - армия. Так я себе представлял Родезию: джипы, пальмы и автоматчики. Но меня интересовали лица. Никогда бы я не принял этих мальчиков за евреев, скорее греки. Смуглые, сухопарые солдаты с пилотками под погонами и такие же воронята-девчонки в формах на пропускном пункте. Я ущипнул себя за ухо - занесло же меня, я нахожусь в мифическом Израиле - вот он. Таможня меня даже не осмотрела. На улице начинало печь. Таксисты расхватывали пассажиров - меня увлек за собой нагловатый разбойник, назвавший меня "мистером", и я ему ответил: "Мне в Гагры". А он засмеялся золотым зубом и сказал по-русски с акцентом: "Сделаем, дорогой. Как угадал, что я с России?" - "Чутье". И мы поболтали по дороге о том и о сем. Место называлось Рамат-Ганом, я расплатился канадскими долларами, и шофер их принял. "В Грузию-то не хочется вернуться?" - спросил я, вылезая из машины. "В Грузию не хочется. В Ташкент хочется", - сказал он и уехал, а я обнаружил себя около трехэтажного дома без особенных затей. Стены и крыша на восьми куриных ножках, вероятно, от наводнения. Я поднялся на последний этаж - дверь была закрыта. Тогда я уселся с вещами на маленький заборчик во дворе и начал раздумывать, что мне делать дальше. Пожилой араб в косыночке цементировал на корточках забор. Куда ж нам плыть? Было еще достаточно рано. "За окошком света мало, белый снег валит, валит..." - нужно где-нибудь оставить вещи и отправляться на поиски. Почему же я из Амстердама Борьке не позвонил? Дешевый любитель сюрпризов.
    Тут я заметил, что с ближайшего балкона меня внимательно разглядывает пожилая женщина. Была не была.
    - Экскьюз ми, Далинский. Бо-рис Да-лин-ский. Шпрехен зи дейч?
    - В седьмую квартиру зайдите, она должна знать, - ответила она. В руках у женщины был заварочный чайничек, из которого она поливала кактусы. Второй встреченный человек говорил по-русски. Чудеса.
    И я еще раз поднялся наверх. В седьмой квартире жила довольно молодая женщина, не толстая, а какая-то расплывшаяся, в России таких зовут "распустехами". Мы объяснялись под младенческий вой, и то, что я услышал, меня особенно порадовать не могло: Борька с женой разошелся, служит на севере, в Тель-Авиве бывает редко. Год назад у них умерла дочь, про которую я, к стыду своему, вообще ничего не знал. Я оставил вещи, обещал прийти за ними вечером и взамен получил бумагу с двумя адресами и Борькиным домашним телефоном. Борькина жена переехала на соседнюю улицу, домой возвращается в семь часов вечера. На правах бывшего родственника я решил к ней вечером забежать, может быть, она еще какой-нибудь его адрес знает. Не такой уж этот город и белый. Разошлись. Невеселая история. Мою племянницу звали Елизаветой, было ей два года.
    Человек родился, и вдруг в два года он умирает. Или в тридцать шесть. Невеселая история. До вечера я свободен, город отдается на разграбление. Надо было в чемодане взять плавки. Куплю.
    Меня не покидало ощущение странной улицы - обычный европейский квартал: каждый метр на лавочках - угловые, тесные, овощные, обувные, но чего-то не хватало.
    Ага! Не хватало окон. Жалюзи, жалюзи, жалюзи - ни одного окна. "За окошком света мало..." - привязалась ко мне с утра эта мелодия.
    Машинки после американских казались игрушечными - "пежо", "фольксвагены" и "фиаты". Еще какие-то причудливые коробки с обводами "бабочкой". Я зашел в прохладный банк и поменял деньги: денежный калейдоскоп продолжался, пачку вручили не такую яркую, как в Голландии, но зато еще толще. Теперь можно купить плавки и залезть в море. И не вылезать до семи вечера. Квартиру сниму у воды, с полным пансионом, буду ходить на пляж, думать о вечном и чинить хозяйке пробки. Что еще должен делать мужчина в доме? Я давно не был мужчиной в доме. И о вечности все было не подумать. А смерть и жизнь - это равные переходные состояния. Одно не лучше другого. И мне уже давно не два года. Я посмотрел, где я нахожусь - "Жаботинского", - легко запомнить, я знаю целых двух, потом по этой аллее и налево. Можно садиться на автобус. Движение в городе было довольно плотным. Водитель в маленькой бархатной кипе, прикрепленной к плотной, как битум, проволочной смоляной шевелюре, на ходу принимал деньги, курил, отрывал билетики, болтал, рулил и подкручивал транзистор. Я неловко пробрался в середину автобуса - все-таки казалось, что на меня косо поглядывают - и обомлел: в круглой собольей шапке, лакированных штиблетах и высоких белых носках, в которые были заправлены брюки, сидел вылитый Гришка Липовецкий с длинными закрученными пейсами, а рядом расположилась бесформенная особа, совершенно точно не Ленка, в парике, шелковых чулках и с необъятным кисельным тазом, и человек восемь детей в белых рубашоночках и с такими же, как у папы, висюльками. Четверо младших сидели на руках и сосали разных форм бутылки и соски. От родителей несло тропическим жаром. Но это еще не все, в автобусе была такая мешанина, что можно было обалдеть! Вертлявые школьницы, прибранные мальчики в кипах, с узкими лицами молодых Пастернаков, три пятнадцатилетних господинчика в шелковых черных костюмах и оперных цилиндрах, девушки в драных шортах, женщины в шелковых платьях, трусах, душных париках, корсетах. На заднем сиденье солдат обнимался с подружкой в военной форме, а две стоявшие рядом старушки, которым никто не уступал места, доброжелательно на них посматривали. Ехало несколько стариков, состоящих из углов, с выправкой бывших военных, две девчонки с пилотками под погончиками и пропечатанными под гимнастерками крошечными сосками, автоматчики-резервисты с круглыми животиками.
    Автоматы валялись под ногами в проходе, и вид этих солдат меня неожиданно успокоил: в Союзе я чувствовал себя ровесником сначала капитанов, потом майоров, подполковников, а сейчас я уже приближался к генеральскому возрасту, а этим трем пузатым обжорам явно было под сорок. Автобус раскладывался на составные части: на высокие армейские ботинки или мохнатые кисти рук, на мертвые парики, на голые ноги с проступившими венами или на жемчужные мелкие зубки девчонок. И вся эта улыбающаяся, курящая, жующая, потная, кудрявая толпа, с кистями из-под костюмов и волочащимися сандалиями, автоматами под ногами, с прилипшими к губам лушпайками подсолнухов, с синими прожилками и форменными сосочками, облепленная детишками с выбритыми лбами, - была абсолютно беззлобной.
    Автобус проехал над высохшей речкой - оставалась узкая, мутная струйка, мимо пустырей, развалившихся халуп, двадцатиэтажных башен, пахнуло глубинками Петроградской стороны, постройками тридцатых годов, тенистыми улицами.
    Мне надоело ехать, и на одной из центральных улиц я вышел. Ленты, кружева, ботинки - библейскими буквами. Настроение было не тяжелым, скорее странным. Не было внутренней спешки, мне наконец удалось согреться, и я опять был совершенно один в мире - компания очень надежная, но несколько малочисленная. Я посидел в уличном кафе, выпил две большие чашки кофе, поглазел, как в школьном дворе мальчишки в кипах играли в футбол. С мячом они обращались очень хорошо - в техничной и мягкой закавказской манере. В голову лезла всякая чушь - я вспомнил, как мы с Мишей Джанишвили смотрели футбол в Тбилиси, когда "Динамо" жутко проигрывало "Арарату" и народ толпами покидал трибуны, выбрасывая годичные абонементы. Пока мы садились в машину, армяне забили четвертый гол. Дома нас встретила Мишина бабушка-армянка и сказала: "Ну что? Надрали вашим жопу?" "Пригрели змею!" - недовольно ответил Мишин отец.
    Пляж был полупустым. Вода - горячей. Балтийский песок и дно как тетрадь в линеечку. За пару монет я взял шезлонг и уселся. Парень, который выдавал шезлонги, обрюзгший детина с набитым ртом, был точной копией Вовки Беззубенко, анестезиолога из Института онкологии. Густовато двойников! Два за час. Если так пойдет дальше, то как бы не повстречать себя.
    Я купался и сох. Снова сох и снова купался. Шлялись стайки голубей, по кромке моря трусили бегуны, яркие паруса загорались и снова в воде гасли, и так до момента, пока солнце не покраснело и не начало заваливаться вниз. Тогда я опомнился, по дороге перекусил и пошел обратно на автобус.
    Хороший день. Ужасно хороший день. Мне удалось расслабиться. Я доехал до нужной остановки, уже стемнело. Город пузырился огнями, шумел, смеялся. Может быть, я и вылезу. Я ведь все вру: я чертовски хочу жить. Громадные чинары над моей головой переплелись ветвями. Тугой дурманящий воздух, запах зелени, фонари на аллее, плиты под ногами. И по каждой плите ногам хотелось пройти.
    Было чувство стыда за охватившее меня счастье. Впереди шла высокая длинноногая женщина в свободном снежном платье, перехваченном широким мягким поясом. Такого снега, который выпал секунду назад, жжет язык и белее белого. Я вдруг вспомнил, что на свете есть женщины вот с такими нежными движениями, с абсолютно ровными и, нет слова, с точными - ногами, гибкими бедрами. С таким угадывающимся сумасшедшим профилем. Поправляют матовые волосы лебединой рукой. И если они не понимают моего языка, то, как снежинки обжигают язык, я смогу объяснить знаками.
    Я удержал себя от того, чтобы ее догнать, шагнул в сторону, в лиловую тень, к скамейке, сел и засмеялся. Я увлекся. Рядом со мной два старика спорили и кашляли на идише. Я за гранью... и я один... но я сравнял со всеми счеты...
    Я жив. И буду жить, пока я хочу. Пока меня доводит до дрожи то, как женщина поправляет прическу. Темнота впиталась в меня - только пылали на руке фосфором мои старые "командирские" часы. Я отвык от цивилизации, мне еще долго все будут казаться красавицами, как эта белая лань с короткой мальчишеской прической и высокой шеей, которая таяла в воздухе, стала плоской стереоскопической картинкой и исчезла.
    Я сейчас возьму свои вещи и остановлюсь в самой дорогой гостинице на побережье, чтобы Средиземное море дышало в окно. Жизнь возвращалась. Я пошел разыскивать Борькину жену, и мне было так страшно хорошо. Я даже пытался плыть по воздуху, как эта молодая женщина, у которой голени и бедра были одинаковой дразнящей толщины, но плыть не получалось, а получалось смеяться над собой, над смертью, над жизнью. I am retired. Не знаю, как перевести. Не на пенсии, а в отставке. Наконец я нажал кнопку звонка, и кто-то стал открывать мне изнутри. Нужно было купить цветы, но я стесняюсь цветов, когда у людей несчастье, у моих родственников, о которых я мало знал.
    Лестницу залило светом, и я остался стоять на площадке, а женщина, которая мне открыла, тоже молчала и недоуменно ждала. А я ничего не говорил, и с каждой секундой заговорить было уже труднее и поздно. И я только покраснел - это единственное действие, на которое у меня хватило сил. Она улыбалась одними глазами, но мне казалось, что она занята своими мыслями и ждет, пока ситуация прояснится и я уйду.
    И дело было не в том, что эту женщину в белом платье я догонял десять минут назад в аллее, и дело было не в том, что у нее были голубые белки и она была обжигающе неприлично красива, так что у меня язык прилип к гортани и даже улыбнуться в ответ я не мог, и даже не в том, что это была Борькина жена, которой я волен был представляться деверем или нет. Дело было в том, что я эту женщину уже видел и узнал, а она меня нет, и вымолвить, что я Борькин брат, я не решался. Так вот на ком он женился.
    Я когда-то отдыхал смену у Борьки, в альплагере, и там по камням и скалам носилось что-то такое девчонского пола, переставляя по-щенячьи руки и ноги, так что каждая рука и каждая нога двигались отдельно. Дочь одной из лагерных инструкторш альпинизма. И было однажды, что мальчики-балкарцы привели в лагерь двух коней, и я взял одного из коней прокатиться, и эта девчонка, которая всюду вертелась, выпросила второго, обогнала меня и ее понесло к обрыву. И я заметил сначала, что это нелепое восторженное существо с широкими, чуть сутуловатыми плечами на фоне гор, Шхельды, снега и неба размахивает руками, ногами, отчаянно оборачивается, и знаете что? И смеется. А потом я уже спохватился, догнал и грубо обругал ее, потому что картина была слишком внезапной, как стихия, и мне не нужно было на мою голову свалившихся в пропасть девчонок. И, наверное, она никуда тогда не свалилась, потому что она стояла напротив меня, и молчала, и не была двойником, а на грудь, плечи и шею я старался не смотреть.
    Действительно, ту девчонку звали Наташей.
    Красавицы вызывают у меня безумный страх.
    И она была женой моего брата.
    И у них случилось несчастье. И вмешиваться в их жизнь я не мог.
    I am sorry. It's mistake.
    Она еще раз улыбнулась, недоуменно пожала плечами. И закрыла дверь.

....................
    * Это напоминает мне камикадзе, летящего к борту авианосца вдоль волны.
    ** Вы понимаете, что я имею в виду?
    *** Нет смысла уничтожать цвет японской нации из-за американского авианосца.