Соотечественники

Глава двадцать вторая

ОТ АНДРЕЯ

    В самолет вел голый складной коридор. Люди по нему шли не очень еврейские. Два здоровенных американских негра деловито на ходу подправляли джинсы, а за спиной моей сплошным потоком двигались несомненные японцы, и я, на всякий случай, проверил надпись на билете. Японцы быстро и весело расселись, их крепенькие жены отбросили подлокотники и устроились босичком досыпать растерзанную ночь.
    Рядом со мной руководитель японской группы держал на коленях гору паспортов и составлял длинный розовый список. Веки слипались. Мне передалась общая сонливость. Небо над Европой постепенно начало сереть. Когда я закрывал глаза, по телу пробегал дурманящий ток и мимо меня начинали проноситься завитушки и обрывки рифм, стихотворных осколков и ядер. Их можно было пощупать и записать. Плохие рифмы принадлежали мне, а хорошие попадались по ошибке, и их нужно было выпускать обратно. "Я весь день писал стихи, путал "Доджик" с дождиком, с голодом пустой живот, сапоги с сапожником...", "В окошко улица видна: шериф, пожарник, склад зерна, кареты стук...", "Случалось ли поэтам слезным читать в глаза своим любезным..." - лети; что-то про самураев - это не ко мне (налево! налево!), "...и сплю я тревожно Германию всю" - начало прослушал, "что-то там квартал, и я оставлю в тайне, куда я на три дня летал из Франкфурта-на-Майне". Во Франкфурте жареные сардельки в ларьках были вкуснее голландских и мудрено назывались "колбассен". Из такого слова Андерсен мог бы сочинить целую аппетитную сказку.
    Когда я открывал глаза, рифмы исчезали. Тогда я тоже сбросил туфли и попытался настроиться на японский поток сознания, но у меня ничего не получилось. В уме сложился китайский ресторан в американском чайна-тауне и жареная, но почему-то живая утка. Потом снова бесполезные клочки: "для них пляши - нас будят криками индейцы-алкаши" и "в город, куда больше нету пути" - начало опять прослушал.
    В активе была женщина, которую я бросил. А в пассиве было, что я ее все еще люблю и она вышла замуж. И три часа полета для того, чтобы от этого освободиться. Я выйду из этого самолета и больше никогда о ней не вспомню. И в памяти не останется следов.
    Я достал свою дипломатку и вынул из нее пожелтевшую ученическую тетрадь. Но сначала я внимательно прочитал надписи на обложке: законы пионеров Советского Союза и адрес московской фабрики "Восход", Олсуфьевский переулок, дом 10, год и артикул. Артикул и колбассен не рифмуются. Жили были два друга - Артикул и Колбассен.
    В самолете делали объявления на трех языках, один из которых был английским, а один из двух оставшихся, наверное, ивритом.
    Японец с каменным лицом смотрел вперед и мне не мешал, я послюнил палец и открыл первую страницу.

Мороз три ночи кряду.
Подвал мой леденя,
Надежно ты, Канада,
Упрятала меня.

И скудные зарубки
В твоем календаре:
Забытый голос в трубке
И письма в январе.

Разлуке где завещанной
Незримая черта?
Но Пулково зловещего
Не раскрывает рта...

и так далее.
    Режь по живому. Нельзя оставлять никаких долгов, а любовь - это долг. И связывает и меня, и ее. Мне никто не нужен. Следует это хорошенечко запомнить. "Зловещего рта" - была первая зима в Канаде, в городе, где за зиму было по пятнадцать весен. Горячий воздух спускался в мисочку, окруженную холмами, и все оттаивало. И сразу выяснялось, что это не зимой в этом городе нечего делать - в нем вообще было нечего делать.

...Я в оффисе:
"Какой подлец накапал?!" -
Под писсуаром ночью пятна тру.
Давно ли, сэр, швырял ты скальпель на пол,
Сердясь на подающую сестру...

    Мне было интересно испробовать все эмигрантские работы. До сих пор остается сильный осадок, что мне так за жизнь и не довелось вымыть груду ресторанной посуды. В ресторане я входил в социальную группу номер восемь: я возил мрачную оцинкованную бочку со сложным раствором для туалетов и вмонтированной системой для отжимания квача.
    Через два месяца я стал замечать, что вырабатывающееся на этой службе выражение лица - смесь высокомерия и ожесточенности на фоне малайской фисташковой желтизны - начало фиксироваться. Я не предполагал, что работа накладывает такой отпечаток на внешность. Существенно новым был страх, с которым, громыхая бочкой, я стучался в женские туалеты на каждом из этажей. Это было больше меня - pitfall, волчья яма сексуального маньяка. Розовые пятна на полу открывали тайники, ажиотации в норме недоступные.

От порыва ветра и от взгляда
Ты, глаза ладонью заслоня,
У ворот Юсуповского сада
Встретишь виноватого меня.

Моего не слушая вопроса
И мотнув изящно головой,
Ты мне снова "нет" напишешь косо
Мелом...

    И приписано: "Когда тебе год не отвечают на письма, пропадает желание писать. Сначала я думал, что она моих писем не получает. Пустота не временная, а как пережил всех родных и уже поздно заводить новых".
    На вершинах Альп уже был снег. Хотелось взять две пригоршни и потереть им морду. Над Италией полоса дождей кончилась. Мы летели над морем, над темными разбойничьими островами с глубокими сабельными шрамами - от виска до подбородка. На тележке развозили напитки, я выбрал сок и не ошибся. Стюард забрал стакан и обещал завтрак. Читать уже не хотелось. В иллюминатор был виден длинный танкер. Может быть, наш. Острова - кляксы. Кипр. Греция. Или Турция. По Турции проходит Пулковский меридиан. Нет. Турция левее. Продукция Олсуфьевского переулка все еще лежала у меня на коленях, страничка была для Дашки: в ту зиму и весну я работал шофером. Какой же это год? Все уже сбилось. Год, когда на смотровой площадке у "Крайслера" побило градом все новенькие машинки.

...Сигара, темные очки
И шляпа на затылке:
Из леса в парк вожу дички,
Звенящие бутылки (они "сдаются" без борьбы),
Потом везу кусок трубы,
Забор, лопаты, тачки,
Бычка, кухонную плиту,
Газет четыре пачки...
Пора признаться: "Борода,
Ты что-то ездишь не туда!"

    Грузовичок у меня был маленький, уютный и трехтонный, но в центре города, в Даун-тауне, даже небольшой грузовик запарковать было очень сложно. Приходилось делать круг за кругом, пока не освобождалась маленькая щелка, или ставить его вторым рядом, с огнями, и бежать запаренному с каким-нибудь ящиком или с цветным телевизором, рвать из рук у секретарши подписанную накладную и успевать к машине, когда ее уже обнюхивала полиция. Подклеено письмо от Дашки и в нем Дашкино стихотворение:

Мне не уснуть -
Я днем спала,
Так голова кружилась,
Жаль, книгу на ночь не взяла,
Не помню, как ложилась...

Даша, девять лет.

    И внизу про школу и что она кончает "Трех товарищей": "...Ленца убили!" Принесли горячий завтрак. Я взял с подноса пластмассовый нож, разжал олсуфьевские скрепки и вынул из тетради середину, потому что середина была написана ей. А "её" на свете больше не было. Тетрадка стала худенькой и строгой. Под ногами лежала приоткрытая сумка японца, и, пока он бегал по самолету, я по ошибке сунул четыре ученических листа на дно глубокого бокового кармана. И с плеч ушла тяжесть. Остались всякие молодецкие вирши, которые никого не задевали и не грели. Даже и не стихи, а стихи-письма дочери.

Шагаю один по обочине пыльной
С улыбкою глупой, с надеждою сильной,
Несу на себе инструментов полпуда,
А стройка моя миль сто десять отсюда.
В ущелье лесном, как разбойник из сказки,
Я стану рабочим в оранжевой каске...

    Все было намного прозаичнее: сидел вечером у знакомых из Душанбе, и весь вечер с Раисом жрали водку. А его жена разбирала старые вещи и наткнулась на свою марлевую маску. Я взял эту маску и завязал ее - под уши и на макушке, я не любил завязывать маски на шее. Валька расплакалась: она раньше работала заведующей анестезиологическим отделением в республиканской больнице, и запах с маски за два года еще не выветрился. Я тогда работал в Банфе, горном курорте рядом с Калгари - что за черт, ни в одном городе я не смог дождаться Олимпиады! Я висел целыми днями на поясе и вязал арматуру, а над строящимся водохранилищем пролетали вертолеты с раскачивающимися сетками, и я жалел, что рядом нету Дашки: мы работали в заповеднике, и в сетках перевозили потревоженных бульдозерами гризли. И для Дашки были горы и гризли.

Холодное утро, и час еще пятый,
Иду я. растрепанный, грязный, помятый,
Попутки ловлю большим пальцем руки,
Металлом обиты мои башмаки,
И сам я стальной - мои мускулы троньте,
Жаль только - машина моя на ремонте...

    Точнее, не машина а оба-два одра, "Форд" и "Олдсмобиль" десятилетней давности стояли на приколе вдоль дома, и нужно было покупать третью - меньше и новее. А эти майна-вира и на свалку. На следующей странице был уже нормальный сухой голос американского функционера, которого я добивался.

Давно из всех глагольных форм
Я верю только в present.
Мы по weekend'ам (я и форд)
Какой-то ищем cresent,
Поставив крест на "пустяке" -
На всех, на жизни данной,
Чтоб на канадском языке
Кого-то трахать в ванной.

    И дописано: "Нескладная жизнь, даже жениться нету мочи". Когда же все это происходило? Я помнил, что ездил в столицу провинции говорить с медицинским консулом. И в обратном автобусе я два раза поймал женский взгляд и сел рядом. Было уже очень поздно. Или темнело рано. Часа два мы молчали. Было только какое-то ерзанье. А потом она положила мне голову на плечо. Так это началось. Позже рыжая канадская девчонка сказала мне, что я был невероятно напряженным. "I thought you are German".
    Опять про Канаду, про которую я уже ничего не могу слышать.

Случилось это исподволь, не сразу,
И город ведь, попал я не в "дыру":
Проходит день - не только целой фразы -
Я к вечеру двух слов не наберу...

    И в том же духе письмо Косте Нестерову:

...Тоскуем все, и жить начать бы заново,
Вернуться на Васильевский в КаБэ,
К ребятам вечером ввалиться в дом в Чертаново,
И греться у сангала в Душанбе.
Россия та, пожалуй, ближе к Богу,
Как "Беломор" честнее, чем "БэТэ",
Зубрим язык, нет времени на йогу,
И денег нет на школу каратэ.
И не живешь, а так - в потемках шаришь,
Вот вырвались, казалось, из оков.
Считаем деньги, водку пьем "tovari'sh"
И долго материм большевиков.
Работы - нет, с любовью туго плотской...
Не торопись! Целуй своих, пока.
Р. S. Сказали мне - в Москве погиб Высоцкий
И Саня Якушев ушел из "Спартака".

    Было еще что-то из "юношеской лирики", но меня это уже никак не трогало. Никак.

Я так хочу, Канаду сдув, как пену,
(Очень свежее пивное сравнение)
Тебя с трамвая встретить на Сенной...
(Не могу вспомнить, почему именно на Сенной)
О, Господи, какую просишь цену,
Чтоб эта женщина всегда была со мной?!
(Японец уже, к сожалению, вернулся на свое место)

   Приписано:
    "Я переоценил свою независимость от нее. Есть типы привязанности, напоминающие наркоманию: не отнять. "Я ее люблю" на письме выговаривается через силу. Хоть пора себе в этом признаться. Чтобы не обращать на нее внимания, мне нужно иметь ее на расстоянии вытянутой руки. То ли полменя, то ли привычка?"
    Не то и не другое. Любовь - это управляемый мною процесс. Моя шкура затягивалась прямо на глазах. На последней странице было посвящение Петербургу:

"Навсегда" - восемь букв.
Не постигнуть сразу,
Уехали - ухнули,
Не закончив фразы,
Не успев попасть
В анналы и титры,
Только яда всласть
От твоей палитры.
Ты пугаешь - страшно,
И ты бьешь - мне больно.
Я, твой раб вчерашний,
Не поверил "вольной":
Без твоих цепей
Ни фиест, ни буден...
Отпусти, скупец,
Ни себе ни людям.
И любовь, и смерть -
Все твоею мерой.
Твой холоп, твой смерд,
Кардинал мой серый.
......................................................
Задохнусь в панегирике,
Как в готическом шрифте.
Я тоскую по лирике,
Нацарапанной в лифте.

    И еще одно чрезвычайно смешное стихотворение, кончавшееся словами:

"... дотронуться до Вас и умереть".

    Я дотронулся. И не умер. Я съел курицу и начал высматривать в иллюминатор африканское побережье.