Соотечественники

Глава двадцать первая

ОТ АННЫ

    К Герке я попала...
    Хочется все перевернуть. Очень все раздражает. Снова нужно стричься.
    Я прочитала, что в кончиках волос хранится память - идешь к парикмахеру, и каждый раз кажется, что жизнь начнется заново.
    К Герке я попала только через три дня. Телефон не отвечал. После работы я прогуливалась у него под дверью - моя записка торчала нетронутой в складке лопнувшего дерматина.
    В понедельник, не застав Герку, я поехала к родителям Андрея. Я не видела их больше года. Надо вспомнить: год и три месяца. Телефонные разговоры не в счет. Когда-то мы вместе с ними жили, но не очень долго. Несколько месяцев. Тогда я сделала для себя очень интересное открытие: нельзя хорошо относиться к человеку, который тебя не переносит.
    Далинские живут на Голодае. Это единственное место в Ленинграде, которое не переболело девятнадцатым веком. Много света, залив в осоке, пешеходов сдувает вдоль матросских слобод. Мне никто не верит: я видела там один раз двух живых коров.
    Солнце уходило в воду.
    От близости моря меня сразу стало познабливать. Ничего не случится - зайду на секунду, спрошу и уйду. Еще сорок лет прожить, и все равно она останется для меня свекровью, вызывающей во мне дрожь. Дверь в квартиру была приоткрыта, в воздухе светились пылинки, и на фоне солнечного окна за столом сидели два постаревших силуэта. Два силуэта. Больше никого. Ни души. Я гонялась за тенью. Арон начал суетиться, подставлять под меня табуретку, я, грешным делом, подумала, что он пьян. Он был в тужурке без погон, со следами орденских планок и затертыми форменными пуговицами. Они только сели ужинать. Пока Арон Максимович снимал мой плащ, у него дрожали руки. Но мне он мог не вкручивать: несмотря на двух уехавших сыновей от обоих его браков, он оставался профессором-консультантом крупного НИИ, и ни уволить, ни тронуть его с места почему-то не могли. Там работала жена Юрки Сорокина, и она говорила, что если на свете бывают живые драконы, то один из них пудовыми волосатыми кулаками накладывал мне на тарелку селедочный винегрет.
    Но я не стала долго ломаться и спросила: "От Андрея ничего не было?" Пуф-треск-бум-трах. Ладно, ладно, я пошла. "...такую наглость" и "...с ним ничего общего". Я сама не имею с ним ничего общего. Во всяком случае, не имею, пока я его не нашла. Заявлений для печати при мне можно не делать. Арон Максимович, впрочем, молчал. Ел свой винегрет, будто ничего не слышит. У меня мелькнуло подозрение, что без этой мегеры, он бы мне что-нибудь мог сказать.
    Дашка их любит. И они Дашку любят. Следующий раз пошлю Дашку. У меня дико разболелась голова, и от Далинских я решила поехать в аэропорт. Я не надеялась его там увидеть, просто хотелось успокоиться, но мне там даже посидеть не удалось. Я металась по залам и еще больше устала. К залам иностранцев я и не приближалась, видела издалека, как привезли два автобуса нарумяненных скандинавов. И сгрузили. Хвост такси стоял, машин восемьдесят свободных. Но куда на них еще поехать, я не знала.
    В следующие дни я только заходила к Герке в его промозглый подъезд. Ничего. Резанет острым кошачьим запахом, и в дверях белеет моя записка. Герку никто из знакомых не видел. А в четверг я, не размываясь, отстояла две операции, а вечером у меня было длинное дежурство - я кого-то замещала до полуночи. Я успела написать почти все истории, переводной эпикриз и двух больных выписать; от одной из них мне весь день удавалось уворачиваться, но вечером она меня подстерегла у двери с большим свертком в газете. Когда я подошла, она стала мне засовывать сверток в руки. Сверток я взяла. "Анна Васильевна, что же у меня все-таки?" Я посадила больную за свой стол, незаметно прикрыв все бумаги с полулатинскими диагнозами, и начала свои стереотипные перепевы: "Ничего от вас не хочу скрывать (это предварительная фраза полного вранья). Плохого (я со значением зависаю на этом слове) ничего особенно нет, но и порядка тоже нет. В общем, вовремя мы вас оперировали". Большего я сказать не могу - вроде бы в других странах говорят, но у нас не принято, считается, что очень травмирует психику. Что думают про себя сами больные, никому не известно. Заболевшие врачи, с которыми я сталкивалась, мысль о болезни от себя гонят и всему стараются верить. Правда, для врачей мы заводим по две истории - поддельные отдаем на пост, а настоящие держим в столе у заведующего. Работай я в своей собственной клинике, я бы говорила правду. Или не говорила бы. Я не могу окончательно решить.
    Остаток историй я дописала на кухне, пока снимала вечернюю пробу. Поболтала немного с потной поварихой, она мне рассказывала какие-то небылицы, а я писала машинально свое "состояние удовлетворительное, сердце, дыхание, живот мягкий, безболезненный" и ей поддакивала. Я люблю сидеть на кухне, но и здесь меня нашли: в хирургии у послеоперационного промокла повязка, и в радиологии больная с кобальтом пожаловалась на острые боли в животе, пришлось ее разрядить. И у двух больных были послекамфарные абсцессы. Я сделала выговор постовой сестре, что они не греют ампулы, а она огрызнулась, что и назначать незачем. Я подумала и сдержалась. Сама я камфару не назначаю, а с радиологическим отделением отношения у нас прохладные, пусть что хотят делают. Перед самым уходом, когда меня, растерзанную, пришел менять свеженький и отутюженный коллега, я набрала наудачу Геркин номер - было занято. Я набрала внимательно каждую цифру - занят. Я, видимо, была немного не в себе, доктор Клементьев, я чувствовала его взгляд, с интересом меня рассматривал. Я не стала ждать, позвонила Алешке, сказала, что задержусь на работе (доктор Клементьев хмыкнул), под проливным тарабанящим дождем поймала у больницы машину и поехала на Петроградскую сторону - у Герки горел свет. Записки в дверях больше не было. Я сняла мокрый плащ и стряхнула его над зияющей подвальной лестницей. За шиворот текла противная холодная струйка. Я пошарила в сумочке, но зеркальца не нашла. Где-то я его сегодня забыла. Ноги стали совсем ватными. Я точно знала, что сейчас произойдет чудо. Я редко настолько доверяю своей интуиции, но сейчас меня как вспышкой ослепило - он здесь. Я точно знала, что он был за этой дверью. Я видела его сквозь стену. Я дала себе волю, о престиже можно было не заботиться - зрителей все равно не было. Я медленно нажала красную кнопку звонка. Дожила: я уже перестала верить, что в жизни может случиться что-нибудь хорошее. Господи, сейчас все твое. За дверью были глухо слышны голоса. Я должна была успеть что-нибудь обещать. Как на падающую звезду. Пока она летит. Меня осматривали в смотровой глазок. Уже открывают. Если он здесь. Что? Я не знаю что. Я должна успеть, пока не открыли дверь. Ни слова лжи в моей жизни. Даже если его здесь нет. Даже если его здесь нет. Зазвенела цепочка. Я успела. "Баа!" - открывая дверь, протяжно сказал Герка. Он сиял и приветственно отдувался. В каком-то немыслимом шелковом халате с черными тюльпанами. На голую розовую грудь. Я прошла сквозь него в комнату. Андрея не было. На диване сидел, развалившись, этот их семнадцатилетний звереныш и смотрел на меня почти испуганно.
    Я упала в кресло и попросила у Герки разрешения сбросить туфли. Туфли очень жали - узкая колодка, нужно было по лужам бежать босой. Девочка, похоже, ждала, что я сейчас разденусь догола. Андрея не было. Сидела вместо него Машенька и неодобрительно меня оглядывала. Я бы сейчас еще сняла колготки. Мне все мешало. Глаза у меня, наверное, немного блестели. Но я была очень спокойна. Мир не перевернулся. Я могла запросто с ними разговаривать. Трубачев на все реагировал очень мило: он постоял в дверях и пошел заваривать мне кофе. Вся квартира пропахла кофейными зернами.
    Я выпью с ними кофе. А глаза могут блестеть от дождя. И от ветра. Я чудесно все замечала: у Герки появилось новое кресло, раскиданы были пыльные книжки, перефотографированная "Лолита" третью неделю была раскрыта на сто четвертой странице, "Доктор Живаго" без обложки и всякий еще печатный вздор, которым Герка соблазнял новых девочек.
    Я их много разных видела, большинство в плиссированных юбочках и обязательно челочка заколота невидимкой. На девочек из хороших семей особенно действует беспорядок: тиски, канифоль, паяльники на столах, станки с колесами. От ювелирных мастерских они совсем пьянеют. И у Герки тоже мило: разобранные магнитофоны, печатные машинки без корпусов, старые афиши, облезший медведь на диване, в которого можно закутаться и сидеть часами. Геркины девочки в конце концов выходили замуж за инженеров, которые рано засыпали и прихрапывали.
    - Нежареный зеленый кофе, только сегодня украден из порта!
    - Я чувствую, что его уже пожарили. Можно я руки помою?
    В ванную было жутко входить. Я, не торопясь, теплой водой помыла руки и вытерла каждый палец отдельно и шею. В ванной кисло замоченное белье, я подумала, что можно постирать его для Герки, но у меня не хватало пороху до него дотрагиваться. Интересно, когда эта девочка пойдет домой, скоро уже транспорт перестанет ходить.
    Герка сидел на подоконнике и картинно разглагольствовал: "Я, Машенька, не боюсь ответственности - я ее принципиально отвергаю: я не женюсь, потому что я ни одной женщине не могу гарантировать, что я с ней проживу всю жизнь, а обманывать жену мне противно, я не завожу детей, чтобы не обрекать их на безотцовщину и на всю эту грязь, к которой мы по необходимости привыкли. Зачем рожать детей, чтобы их так калечить? Я не взваливаю на себя больше, чем могу унести. И, наконец, я не работаю. И не буду. Я ничего не создаю, но я и не вношу в мир лишнего зла, а кто еще этим может похвалиться? Назови мне хоть одну городскую специальность, минусы которой не перевешивали бы сомнительную пользу! Вот спроси у Анночки, она уважаемый член общества, помогают ли больным ее операции? Она полна благородной уверенности, что в состоянии продлить старушкам жизнь..."
    - В этом я как раз не уверена, - сказала я.
    - ...но, во-первых, надо спросить старушку...
    - Герка, ты знаешь, зачем я приехала?
    Машенька подняла голову.
    - Думаю, что ты приехала соблазнить своего старого друга. Ануля, ты не могла бы объяснить Машеньке...
    - Хорошо, я объясню. Скажи, что, он в городе?
    - Кто он?
    - Андрей.
    Герка недоуменно поджал нижнюю губу.
    - Насколько я знаю - нет. А почему ты спрашиваешь?
    - Я пошутила. А ты серьезно считаешь, что старушки... Ответа я не слышала. Глаза слипались, и в одну секунду на меня напала невероятная сонливость. И еще было смешно. Я засыпала и тихонечко смеялась: ничего не было, я придумала все от начала и до конца. Моногамная истеричка. Сладкий бред. И как красиво. Чудесная вставочка про зеленые плащи. Не нужно всплесков. Никому не придет в голову звонить тебе на работу. Дана тебе жизнь, и спокойненько ее проживай. Без игр в таинственные звонки и международных ковбоев. Любимый исчез, но зато я теперь могу утешаться тем, что моей жизни коснулась печать мистики. Среди всего этого безобразия звонит мой сбежавший герой. Я смеялась чуть слышно, но девочка все-таки спросила меня исподлобья: "Что у вас стряслось?" Я покачала головой. Но звонок был таким явственным, как Геркина комната и это несчастье на диване. И звучал, как сейчас, его голос. Я снова услышала голос Андрея и сказала ему: "Мне показалось, что ты звонил". - "Я жду тебя внизу". - "Тут лестница не работает". - "Непочатый край работы", - сказал он почему-то, и я очень осторожно приоткрыла глаза и снова закрыла, чтобы они видели, что я не сплю, а просто так щурюсь. Не может быть, чтобы они не слышали наш разговор. А у Машеньки я разглядела разноцветные радужки: правый глаз зеленоватый, а левая радужка с рыжей подпалиной. Я почему-то решила, что она любовница Андрея. Наверное, я все-таки успела увидеть сон: насколько меня находили нужным ставить в известность, Андрей девчонками не интересовался. А я дала бы голову на отсечение, что Машенька девственница-передевственница, тело у нее было скручено в пружинку, а на губах еще лежала пыльца. Как у бабочки. Я все еще смеялась, и они смотрели на меня растерянно.
    - Герушка, сейчас я уйду, и ты девочке все дальше расскажешь.
    Я собрала себя по частям и, пошатываясь, пошла к выходу. Трубачев шел за моей спиной и нес мои туфли. Было уже около трех. Фонари горели мертвенным блеском. В парк прошел троллейбус. Я могла пройти пешком, но с Карповки выехало такси и взвизгнуло, тормознув у тротуара.
    - На ту сторону? Не успеем!
    - Может, попробуете?
    - Я поеду, но не обещаю.
    Мы понеслись по Кировскому подо все светофоры.
    - Успеем?
    - Да какое там, вон уже елдырь встает. Теперь только через Володарский мост.
   Меня вдруг как током дернуло.
    - Вы можете остановиться у телефона?
    Я снова набрала номер.
    - Герка, это опять я. Только ты не ври! А он БЫЛ здесь?
    - Был.
    - Сколько времени?
    - Три дня.
    - И ты его видел?
    - Да.
    Как просто все. Спокойной ночи. В такси было накурено и темно. На Кировском мосту уже стояло несколько машин. К нам в окошко постучали:
    - Эй, Баранкин, поедешь на Комендантский?
    - Не видишь, занят, - огрызнулся мой шофер, не поворачивая головы.
    - Тебе же все равно стоять!
    - А куда я барышню ссажу? - и обратился ко мне. - Так стоять или через Володарский?
    - Стойте. Сведут же его когда-нибудь. Я сумочку тут оставлю, пойду на мост посмотрю.
    Шофер ничего не ответил и положил голову на руль. Я прошла за заграждение и подошла к самому краю моста. Два буксира на растяжках проводили вверх по течению длинную баржу с горой песка. На палубе, переплетя ноги, стояла женщина в ватнике, и около нее лежала непородистая шавка. Больше никого не было видно. Белье на веревочке сушилось: узкие простынки и детские ползунки. С женщиной я встретилась глазами, она была года на три моложе меня. В песок можно было с моей стороны оттолкнуться и прыгнуть - ничего бы не стряслось. Я вернулась в машину.
    На счетчике было около двух рублей. Проснулась я уже утром. Как я домой добралась, я не помню. Ничего не помню. Выглядела я ужасно - лицо асфальтового цвета.