Соотечественники

Глава двадцатая

ОТ АНДРЕЯ

    В амстердамском аэропорту я, не останавливаясь, прошел по движущейся дорожке - Nothing to declare - и у выхода разменял канадскую сотню. Вместо солидной сотни в руках остались разноцветные ярмарочные бумажки с портретами усатых молодцов. "На гульдене ярком... На гульдене ярком портрет Арамиса Мою королеву Сегодня сменил...". Дальше вытягивалось в столбик.
    Похоже, что королева лишится сегодня одного из своих подданных. Со спичечного коробка на меня глянули улыбающиеся принц Чарльз и леди Диана. Честнее было бы их тоже поменять на голландские спички. Или на зонтик. Я давно уже не видел голубых дождей. На конечной остановке скучал голубой автобус. Голубоглазый водитель с топорщившимся голубым усом собрал с пассажиров деньги и по дымящемуся шоссе покатил к городу. Сверху Голландия завораживает своей геометричностью, а по дороге из аэропорта строгая исчерченность исчезла. И пейзаж стал земным и обычным: бурьян вдоль автострады, и на балконах однообразных новостроек мокло забытое белье. Остальное - праздник святого Николая, городскую охрану и водяные мельницы - можно было додумывать самому. Был, впрочем, поворот на Гаарлем, со сказочными амстердамскими морскими воротами и тенью Франса Хальса, но сразу за указателем начиналось большое автомобильное кладбище, на котором рабочий-араб сбрасывал с грузоподъемника покореженные ржавые дверцы. И автобус помчался дальше. Земля была низкой, намытой вровень с чернью каналов. И кораблики и баржи тоже были низкими и скользили бережно, чтобы не вытеснить на мостовые ни грамма соленой воды.
    Я стал быстро привыкать к городам. Было чувство, что в этом городе я не третий раз случайным проездом, а жил здесь всегда. Вот на этой Малой Невке. Сидел с удочкой на деревянных сваях. Учился на этой Карповке, заросшей крапивой и лопухами. Еще сотня ярдов, и будет амстердамский лепрозорий. Триста лет назад он был за этим поворотом. И железнодорожный вокзал снова был окутан зеленой сеткой и строительными лесами. И мимо шли озабоченные знакомые люди.
    Но они меня не знали.
    Я вышел из автобуса и по мощеной мостовой пошел разыскивать свою straat за площадью Рембрандта.
    На площади стоял прохладный трамвайный вагончик - я его потрогал рукой, и он неожиданно зазвенел и унесся в глубь города. В таком городе приятно работать каменщиком. Но на это рассчитывать не приходилось. И пора было решать, что же делать дальше. О Канаде забудь. Можно поехать в любой город с булыжной мостовой, который меня на год примет. Не знаю куда. В Португалию. Чтобы над головой сушилось белье и из дворов несло интригами и кознями. Или рыбой. Или чем-нибудь реальным. И чтобы улицы назывались "Рембрандтами", а не трехзначными номерами.
    Я кружил еще минут десять по каналам и остановился, наконец, у странного здания, которое было для меня ориентиром: с фасада окна двух этажей, а по торцу, вслед за возносящейся под очень острым углом красной черепичной крышей, шел бесконечный ряд мелких окошечек. Может быть, для гномов или для троллей. Чугунные ворота нехотя раздвинулись - высокая очкастая старуха проводила меня внимательным взглядом. Я ей поклонился. Чет-нечет: тесный дворик выложен разноцветными брусками. Пять уровней мокрых крыш сходились над крытой галереей. За приоткрытыми бордовыми ставнями виднелись непроницаемые витражные окна. Вход был дальше, в центре галереи. Звонка я не нашел и несколько раз негромко постучал. Мать Стива была фламандкой, а отец - канадским французом, в Европу они наезжали редко, и десять месяцев в году квартира пустовала. Правда, верхнюю часть этого стиснутого домика они сдавали. Загудел зуммер, и Стив в халате пробормотал приветствие из дверей бейсмента: "Аndreas, alive".
    Элайв-элайв. Справа в прихожей сушилось несколько глиняных бюстов. Я спустился вниз по мягкой лестнице. В сводчатом подвале было сыровато, я уже имел удовольствие здесь неделю назад напиться, но за неделю квартира стала похожа на жилье, а не на угрюмую кальвинистскую темницу. Пока Стив одевался в спальне, я перебрал его погребок, открыл бренди и, позевывая, откинулся в кресле. Сейчас бы лег и проспал трое суток. Хоть бы и на этом биллиарде. Не влияет. Свет мне тоже не мешает.
    Мне мешает, что если устраиваться спать, то потом труднее будет разговаривать о деньгах. Деньги и документы - вот все мои с ним дела.
    За эти дни моя стойка существенно изменилась: у Борьки в Тель-Авиве лежал мой диплом, и хоть одна страна в мире готова была признать меня врачом. У меня было чувство, что я держу в руках свой поводок и опять не знаю, кому его вручить. Можно снять в гостинице номер и неделю пожить в Амстердаме. Или лететь к Борьке? "Надоело жить в Рязани и всю жизнь плясать кадриль". Даже забавно. Возьму диплом, встречусь с Борькой. Там посмотрим. Денег на год хватит. Если я протяну год. Не жить же этот год в амстердамской гостинице, висеть у себя над душой и вести самому с собой пьяные диалоги. Удивительно дерьмовое бренди. Стив выполз из своей горенки, и я заметил, что глаза у него мутноваты. Он начал стучать меня по плечам, но достаточно формально. Из-под бархатного халата торчали худые нетвердые икры, скорее не легионера, а сатира. Боже мой, как хочется спать. И спина болит. Как я все-таки всегда чувствую, что меня собираются надуть. Так не хочется никаких эмоциональных взрывов из-за денег.
    - Тhis is Hyanita.
    Это красивый ход. Хуаниты я не видел, но какие-то звуки доносились. Потом из спальни выплыла темная девочка с замечательной осанкой. Отъем денег неожиданно затрудняется. Я всегда делаю одну и ту же ошибку - мне достаточно слова, я не люблю письменных договоров. А когда приходит время расплачиваться, слова их паршивого недостаточно, всегда начинаются игры. Хоть он тебе друг, хоть брат. У Хуаниты удивительный таз - не больше коробка хозяйственных спичек.
    - I bet you are from Yamaica.
    Так я и думал, фирма "Ливай" шьет для Ямайки специальные джинсы. Из одних штанин.
    - Нow come you are here in Amsterdam?
    - Studying.
    Чему еще можно учиться, имея такую фигуру? Но все-таки, что у нас происходит с деньгами? Сегодня. Я уезжаю сегодня. Сейчас. Хорошо, я подожду, Стив. Посижу сколько нужно и буду любоваться Ямайкой. Может, правильнее было бы сейчас лечь в постель вот с такой славной девочкой, которая любит этим заниматься. К белым любовникам она, похоже, относится снисходительно. И цену себе знает. Очень мило, что я теперь свободен. В далекой северной стране я получил отставку. Ты думал, что тебе нельзя найти замену? Я именно так и думал. А что ты теперь думаешь? Теперь я думаю, что у Хуаниты самая крошечная попка из тех, из всех тех, одним словом, из тех, которые я держал в ладонях. И забыть с такой зверюшкой обо всех поездках. У меня остался год, и я ни о чем больше не хочу помнить. Я пьянею, Стив. Я не чувствую к тебе никакой вражды, но для меня эта полутемная квартира необитаема. Только пьяные видения, и мне не с кем их разделить. Люди, которые могут меня услышать, все, странное дело, живут в Ленинграде, а меня носит как дерьмо по чужим квартирам, в которых мне нечего обсуждать. У Хуаниты замечательная грудь. Нераскрытые бутоны. Вздорные эллипсы. Но мы с вами разных видов, ребята, как собаки и волки. Мало, Стив, мало. Посмотри-ка на меня. Знал же ты, милый, что я приеду. До чего же они цепко держат деньги. Да, я понимаю, что пришлешь, но мне бы лучше cash, и не потом, а сразу. Не увидимся мы, Стив, наверное, больше никогда. Жалко. Мне трудно расставаться с людьми. Спасибо за внимание. Fun is over. Второй доктор уже вернулся в свою "Торону", уже снова смотрит Хоккей. С большой буквы. Я бы сейчас тоже посмотрел. Замечательный суррогат жизни. Через год вы, ребята, купите себе виллы в Британской Колумбии и спортивные самолеты. И я даже не уверен, что своим марципановым женам вы станете рассказывать, что же с нами происходило. No problem. В Канаде все люди говорят "no problem". А сейчас короткий миг, когда мы еще не забыли, что в мире есть проблемы. Героического с нами происходило очень мало. Героическое показывают по телевизору. И цепь неловких отвратительных дней можно превратить в легенду.
    Мерзость и унижения - все можно превратить в легенду. Трехлетних девочек с оторванными кистями - в легенду. То, что мой народ им подбрасывает заминированные игрушки, превращается в анекдот. Это не Ки-Джи-Би подбрасывает, которого вы все так боитесь. Это мой народ подбрасывает. Завод в Серпухове. Сидят два цеха девочек и минируют кукол. Но это - мой народ. И поэтому, Стив, нам друг друга не понять. Я не знаю, что ты обо мне думаешь. А я думаю, что злые духи высосали из тебя душу, и ты без нее прекрасно обходишься, понесло же тебя даже в такую жуткую авантюру. И мы прожили вместе не совсем обычный кусок жизни. Спину ломит. Сажусь и уже не разогнуться. Вот так, "бади". Выяснилось, что жизнь не состоит из play off и налогов Трюдо. Play off мы видели на шоссе у Газни. По имени Саша Топорков из города Томска. Замечательная еще одна зловонная легенда, залитая испражнениями. Наши афганские друзья обрубили ему руки до плеч и ноги чуть выше колен. И аккуратно перетянули культи голубеньким электрическим проводом. Leutenant Sasha был еще в сознании. Чудного цвета. Как наша сексапильная подруга с Ямайки. Вот так, Стив. Видишь, я тоже все помню. Даже число - двадцать четвертое июня тыща девятьсот восемьдесят второго года от рождества Христова. Шоссе Газни - Кандагар. Ваше здоровье! Мы его спустили по откосу к шоссе - это все, что можно было для него сделать, и потом еще долго не могли отмыться. У меня, кажется, еще до сих пор пахнут руки. Ладно, нет больше денег, значит, нет.
    - So you owe me two grand. Dont forget! No cheating! Самое смешное, что твои деньги мне могут не понадобиться, но ты мне их вышли. Вещи? Вещи я возьму. Нужно вставать. Как бы удержаться и Хуаниту не погладить. Ее хочется съесть. Фантастическая фигура. Я уже год не дотрагивался до женщин. Кожа зеленая. Очень удобный цвет. Все, ауф видер зейн, я поехал в Израиль.
    На улице мутить стало меньше. Дождь кончился. Я вернулся на вокзальную площадь, оставил спортивную сумку и "дипломатку" с бумагами на дебаркадере и посмотрел на свое тусклое отражение в воде. Стая нырков проплыла. Все похоже: пыль и ветер. Деревья так же гнутся. Пора возвращаться в аэропорт. Оставалась последняя беломоринка. Я закурил и бросил в канал пустую пачку. Визитом своим я доволен не был. Я не люблю, когда меня подводят. Поэтому я не принимаю никаких чужих услуг. Чтобы потом меня не постукивали по плечам со словами "май френд, у меня нет наличных денег". Пропади он пропадом.
    Смятую пачку "Беломора" прибило волной к стенке у моих ног, и недокуренный хабарик отправился следом. Пора переходить на ментоловый More. В общем-то, я неплохо съездил. Без неожиданностей. Я ездил прощаться с Дашей - и я попрощался. Если от жизни ничего не ждать, то и разочарований существенно меньше.
    Итоги жизни неутешительные: тебя помнит один человек на свете, и поскольку этот человек учится в пятом класса, шансов увидеться у вас уже нет. Мать ее нисколько не изменилась. Смешно было надеяться, что она меня ждет.
    Пусть я сто раз виноват, но она ведь и писем моих не читала, и ничего слышать не хотела. Тяжело привыкнуть, что с твоей женой кто-то спит и она во сне кладет кому-то голову на плечо. Но тебе еще ко многому придется привыкнуть. Всюду крах. Финал. Ничего бы так не хотелось, как остаться в Ленинграде. Жить у нее на кухне и есть из рук. Плевать. Конечно, плевать. Что же я все-таки ее не окликнул? Неужели из-за тщеславия? Может быть, и так. Дай ей Бог здоровья. С этой темой покончено. К причалу пришвартовался уютный белый кораблик, речная собака, такие болтаются летом за Аничковым мостом, я останавливался около них в субботу. От "Европы" по Невскому, по пустым набережным - одинокий американский турист, со стриженным "по-ихнему" затылком. Меня никто не вел, и из уличного автомата я сговорился с шефом и c Геркой.
    А на следующий день поймал Дашку, и Дашка была в порядке. Она надеется на встречу через семь лет, и я тоже обещал в это верить. Что еще я ей мог сказать. Таких детей надо было штамповать. Было - сплыло. Анка встала на ноги.
    И этого своего так называемого мужа она удерживает на дистанции. Так мне, по крайней мере, по ее движениям показалось.
    И больше ни с кем я встречаться не мог. Два на два, если не считать Дашку: Герка и шеф, но зато родители отказались меня видеть. Я говорил с ними по очереди: задал отцу вопрос и через десять минут перезвонил. Подошла мать и сказала, что отец не может прийти в себя от моей наглости. Нет - значит, нет. А шеф узнал мой голос и сразу сказал:
    "Конечно, приходи, только аккуратненько". Что можно было отнести к его хирургическим приговоркам. Шеф оставлял конец операции ассистентам и всегда просил: "Вы только аккуратненько". Шеф был самым вежливым человеком на свете. Его можно принять за лысого циркового борца. Из казанского цирка. Глаза стали жестче. Лицо - жестче. Татарская складка на затылке тяжелее легла на воротник.
    Я показал ему свои метки на спине. И это была вторая причина моего приезда: Дашка и мнение Шакира. Глазами и руками. Безо всяких биопсий. Пока не влезают инструментом, еще на что-то можно надеяться. Не верить в операцию у меня хватает ума. И под электричку, пожалуй, я бросаться не буду. Чего я ною: я отлично прожил. У меня ни к кому нет претензий. И я готов к расплате. Диагноз, к сожалению, ясный. Мелана. Самая что ни есть. Но посоветоваться с Шакиром - это то, что я мог себе позволить.
    Сначала мы поговорили о хоккее. Люди не видятся четыре года и начинают свой разговор с хоккея. О чем еще можно говорить с канадцами? За последний год я мало слышал о хоккее, разве что о травяном. Год назад я видел наших в Эдмонтоне. Странно, что канадцы проиграли турнир. Один Грецки стоит там целого "Спартака".
    - Я сейчас не из Канады.
    - А...
    И все. Шакир не переспрашивал. Лучше меньше знать. После этого я снял свитер и показал эту штуку на пояснице. Цвета антрацита. Глаза у Шакира сузились до точки, и это все, что я хотел увидеть.
    Потом он помял узлы. Стесняясь, посмотрел над ключицей. Небрежно посмотрел. Я все ждал, что он там посмотрит, и он понимал, что я жду, и я понимал, что он понимает. Если есть узел над ключицей, то можно отпевать.
    - Я сам смотрю тут каждый день, но вроде бы нет ничего.
    - Одевайся, Андрюша.
    - Чем меня порадуете?
    - Всякое бывает, Андрюша.
    - Вроде бы явная.
    - Неподтвержденная - никогда не явная. По виду похоже, но ты же сам говоришь, что за год она не изменилась.
    - Может быть, цвет.
    - Как ты ее заметил?
    - Родинка там была давно, а я в прошлом году работал арматурщиком, знаете, весь день на поясе монтажном висишь. Где-то я ее и смял.
    - Ты хоть мне не рассказывай, что ты теперь арматурщик, - задумчиво протянул Шакир. Он открыл бутылку "Ахтамар". Он помнил, что это мой любимый коньяк. Разговор не очень клеился: мы чокались и молча пили.
    - Может быть, вернешься?
    - Все равно теперь, больше мороки.
    - Ледохович при тебе защитился?
    - Нет. Ну так сколько, по-вашему?
    - Почему ты не хочешь лечиться?
    - Сколько у меня есть, Шакир Фитяхович?
    - Ты же сам знаешь, что на такой вопрос не ответить. Хочешь, я скажу тебе - год?
    - Мне тоже так кажется.
    - Что же ты теперь собираешься делать?
    - Не знаю. Скорее всего послезавтра улечу.
    Он неопределенно показал на мою спину.
    - Ничего.
    - Может быть, хоть голод попробуешь?
    - Я уже пробовал. Ничего больше делать не хочу - будь что будет.
    - Можно и так. Пишут же о самоизлечении.
    О самоизлечении только пишут - я не видел. И Шакир в онкологии уже двадцать пять лет, но и он тоже не видел. Видели только журналисты. Шакир хотел что-то спросить про Анку, но я покачал головой. Мы обнялись. Ближе меня у Шакира не было никого.
    А потом я поехал к Герке. И около Геркиного дома была случайная встреча, которых я так боялся. С какой-то нашей стародавней соседкой. Я ее не видел лет двадцать и на вопросы отвечал односложно: "Да, да, здоровы, работаю". У соседки умер муж, и мы постояли, пока она вздыхала. Потом начала жаловаться, что в магазинах ничего нет - тема, от которой я поотвык. Она приехала в Ленинград из леспромхоза, и мы повспоминали еще, как пилили вместе дрова во дворе. Пилила она классно: пилу не дергала и ногу ставила на козлы, как мужик. Такие встречи были опаснее всего. А потом вышел толстый Герка, пошутил про Штирлица, и мы, как в детской игре, с шестидесятого номера вернули Буратино на тридцать пять ходов назад, в Геркин скособоченный дом. В его крохотной квартире сидячая ванна была по-прежнему забита бельем, и мы, как всегда, варили кофе в джезве и заедали его сухой печенюшкой. Без калорий. У Герки я снова закурил. Последнюю сигарету до этого я выкурил в марте, когда мы из Пешавара выезжали к афганской границе. Я не хотел ничем себя связывать, даже сигаретами. Чем меньше вещей привязывает тебя к жизни, тем меньше хочется жить.
    Герка сбегал в лабаз и принес две пачки "Беломора". Одна из них еще плавала неподалеку.
    Встречаться с Анной Герка мне не посоветовал. Сказал, что она хорошо живет, успокоилась, и не нужно ее дергать. И еще Герка сказал, что ему удалось добыть копии моих документов и он послал их моему сводному брату - брат уже подтвердил получение. Трубачев порылся в бумагах, но письма не нашел.
    Пора было уже что-нибудь съесть. Я побрел с вещами вдоль канала, набрел на ларек с сосисками, неторопливо поел, вымазал горчицу хлебом, заказал еще одну порцию и банку кислого английского пива. Набережная была грязноватой, грязнее, чем улицы в Швеции и в Канаде. Потом я сел на камень над покачивающейся яхтой, допил пиво и снова закурил. Яхта называлась "Bambi". Наверное, назвали для детей. Как она отсюда выбирается в залив? Мосты все были невысокими. Может быть, разводят центральные пролеты. Снять домик в Португалии и купить такую яхту. Можно взять с собой девчушку с Ямайки и следить, чтобы она не трахалась с соседскими мальчишками. Денег как раз должно хватить. На Хуаниту и яхту. Когда Хуанита станет бабушкой, она будет весить сто сорок восемь килограммов. А ее спичечная попа станет размером вот с этот фургон. Что же делается с костями, они вроде бы к старости не растут? Как удается пронести центнер лишнего веса на прежних костях? Это интересная диссертационная тема. "Экстензия тазовых костей у коренных жительниц Вест-Индии".
    Какой же сегодня день? Неужели еще вторник? И только вчера я посадил Дашу в метро на Звездной, пропустил два поезда и поехал за ней следом. До этого мы три часа провели вместе в Павловске. В гостинице мои вещи тем временем добросовестно прошмонали, но там трудно было что-нибудь найти. Даже одежда фабрики Володарского давно истлела. Или не Володарского, Володарского папиросы, но похожее название.
    Я чувствовал, что так кончится: за мной с утра пристроились два стертых мальчика, и мы походили втроем у Думы, поглазели на прохожих. А потом спустились в метро. Это все-таки удивительно: уезжаешь - приезжаешь, жизнь проходит. А метро как ни в чем не бывало работает. Эскалаторы вниз едут и вверх. Еще даже ноги высоту ступенек не забыли. В подошедший поезд я не сел, и мы имели возможность осмотреть друг друга, оставшись втроем на платформе. А в следующем поезде я придержал дверцу ногой и успел выскочить, а они уехали к "Техноложке". Второй раз я бы так рисковать не стал.
    А вот в этой "дипломатке", которая оставалась в Амстердаме, уже было много на русском языке и лишнего: дневники за несколько лет и тетрадка стихотворного блуда. Непонятно было, что с этим литературным наследием делать. Дневники я писал, чтобы унять страсть к переписке и общению с людьми. Можно наделать бумажных корабликов и пустить их в канал. Или запечатать в фигурные бутылочки из-под "Кока-Кола". Я потянул наугад одну страницу: "...делаешь над собой усилие, когда женщина раздевается и, выворачивая себя наизнанку, стесняясь, сутулясь, обнажает очень-очень стыдную грудь. И через so miserable, через щемящее сочувствие, вдруг в грудь влюбляешься, влюбляешь себя, в никакую, в высушенную, в любую, в сам этот стыд, акцентируешь самое уязвимое место и начинаешь здесь расслаблять, приручать ее...
    ...почему-то за границей женщины вяжут, но не мотают постоянно бесконечные клубки. Мотать клубки - это какое-то наше национальное таинство...
    ...сильное предубеждение против немцев, при том, что любимые писатели - немцы. И против немок. Против немок, пожалуй, больше нет. Во многих, как и в русских, есть незавершенность, и отсюда свобода. Ленни у Белля похожа на Ленку Сонину..."
    Романтично. Дневник молодого Вертера. До конца не поверить, что я когда-то мог это писать. Тогда я еще мотался по Европе. Оказалось, что без легализованного диплома никакая медицина нигде мне не светила. А легализованного в Министерстве юстиции диплома у меня с собой случайно не оказалось. Всем моим сомнительным богатством оставался советский паспорт. Клыкастый и мордастый.
    Врачебная мафия себя везде очень хорошо охраняет от вторжений.
    Первый кораблик получился с низкими бортами, и ленивой волной проходящего мимо катера его сразу залило. И он, вместе с немками, и русскими, и "уязвимой грудью", начал медленно погружаться.
    Больше читать не хотелось. Идея Амстердама начала себя изживать. Я уже мог возвращаться в аэропорт.
    Мой рейс несколько раз переносили, пока, наконец, не назначили на пять часов утра. И ночь я, вытянув ноги, провел в кресле. А в четыре утра сам проснулся.
    Залы на Израиль были оцеплены военной полицией. Я сполоснул лицо в туалете и пригладил волосы.
    В кармане еще бренчала голландская мелочь: можно было накупить в никелированном автомате презервативов, надуть праздничные шары и полететь на них по миру.