Соотечественники

Глава вторая

ОТ АВТОРА

    В шесть часов одиннадцать минут этого же дня на побережье Средиземного моря, за Акко, к ливанской границе подъехал выцветший джип с неровным военным номером. За рулем сидел смуглый юноша-водитель, а рядом с ним офицер в легкой гимнастерке с тремя шпалами на плечах. На подъеме к контрольному пункту они пропустили встречный ряд автобусов с отпускниками, а потом, резко вильнув влево, проехали границу насквозь, не останавливаясь. Начинало припекать. Капитан покусывал рыжеватый ус и протирал лысеющий лоб выгоревшей форменной шапочкой. Практически никакой границы и не было: три солдата-милуимщика в неаккуратно сбившихся гимнастерках проверяли документы, а четвертый, постарше, дремал на деревянном стуле. Лицо его показалось капитану знакомым, кажется, он работал в каком-то тель-авивском банке.
    За границей земля легла мертвой. Ни души. Угрюмо и пусто. Через три километра они заметили мрачного черного козла, пасшегося на заросшем люке. В преисподнюю. Перед джипом шло четырнадцать грузовиков ООН. Ребята в ультрамариновых беретах, в два ряда, прижавшись друг к другу спинами, совершали патрульный рейд по буферному коридору. Напряженное патрулирование не отменяли, но стеречь было нечего: фронт давно переместился на сто верст к северу. Они обгоняли грузовики по одному, пережидая внутри колонны встречный транспорт. Ооновцы блокировали дорогу и старались не пропустить джип вперед, но их положение в пограничном районе было нелепым, и раздражения они не вызывали. Скорее - профессиональное сочувствие. Над самым берегом, заваленным обломками скал, окрученным цепкими кустами, низко пролетели два израильских транспортных вертолета. Пошли рябые, длинные железобетонные заборы, густо политые танковыми пулеметами. Незадетых участков не было, но сквозных отверстий было мало: пять дюймов толщины. Каждые сто метров тяжелые железобетонные секции были сдвинуты танками, как калитки. В проемы неприветливо смотрели запущенные апельсиновые сады с низкой кроной, царапающей землю: простреливались только узкие дорожки, глубоко деформированные гусеницами. Шоссе было измятым - большие выбоины наспех заляпаны - день и ночь работали дорожные укладчики, но по краям асфальт до сих пор был разодран в клочья и обгрызан. За Аазивой, на узком участке дороги, спустило колесо. Пока водитель ковырялся под машиной, капитан бросил на шоссе складной предупредительный знак и коротким стволом своего "галиля" отгонял подальше от джипа идущие на север машины. Мимо них удовлетворенно проехали грузовики Юнайтед Нейшенз, колесо в колесо, почти наезжая капитану на ранты ботинок. На голубом фоне развевался ооновский череп со скрещенными костями. На работу неслись клетки грузовых фургонов, облепленные сельскохозяйственными рабочими, и тощие легкие мотоциклы, тащившие по два седока. В Стране, в которой капитан родился, такие мотоциклы раньше назывались "макаками". У сидевших сзади ноги свешивались и трепетали в воздухе. Ливанские машины торопливо шарахались в сторону и объезжали капитана, только мотоциклисты выглядели по-разбойничьи, непокоренные кавказские абреки, в зубах ятаган. Зеленый цвет исчез, все было покрыто густым слоем серой пыли: сады, широкие стены, дети, даже стаи сорок. Пошатывались пыльные финиковые пальмы. Много суток тут беспрерывно шли танки. Эта толстая танковая пыль пролежит теперь тут до дождей. Капитан поглядывал по сторонам: из садов постреливали по военным машинам, и прочесывать заросшие сады было очень сложно.
    Они поменялись, капитан сел за руль, а молодой водитель, сначала задрав солдатские ботинки на ветровое стекло, устроился рядом, а потом перебросил свой автомат на заднее сиденье и перевалился туда сам. Дорога вернулась к берегу. На сохранившихся домах сушилось белье. Временами попадались короткие останки железнодорожного полотна. Капитан знал, что железной дороги здесь нет уже тридцать лет, но в общей вверх дном разрухе трудно было отличить повреждения последних двух месяцев от вековых и годичных...
    В Цоре они стали искать автомастерские. Патруль друзов послал их к лагерю палестинцев в километре от наполеоновской насыпи. Стояло несколько корявых неповреждённых сараюшек, обвешенных заклеенными шинами. У входа торговались пятеро небритых палестинцев в соломенных и примятых джинсовых шляпах. Не переставая переругиваться, они взялись клеить шину, а потом помогли прикрутить ее ремнями на место. Вокруг мастерских было месиво покрышек, камня, стекла, молочных пакетов, семечек, рыбьих хвостов и давленых американских жестянок. Нью-йоркская свалка. Развязный мальчишка лет тринадцати, продававший американские сигареты, пытался всучить им блок "Кента". Капитан отвернулся, придерживая автомат на всякий случай ногой, но наглый мальчишка лез со своими разговорами прямо в кабину. Он тыкал рукой в обломки и на ломаном английском языке рассказывал, что здесь был их дом. В обломках целеустремленно, по-взрослому, играло несколько грязных детишек. Играть было чем. Отец и два старших брата собирали апельсины в саду, рассказывал мальчишка, и их схватили как бандитов. "Но терорист, вай ин призон?" Мальчишка был большим демагогом. У мастерской стоял новенький сверкающий трактор "Массей Фергюссон". Провезли на тачке высокую батарею булок с тмином. Капитан заметил, что мальчик подмигивает дружкам, стоящим у лотка с сигаретами. Капитан узнал это подмигивание: потом мальчишка станет похваляться друзьям, что наговорил с три короба важному израильскому капитану. Но палестинский мальчик ошибался: израильский капитан тоже был мальчиком, ни за что не отвечал и на вопросы ответить не мог. И думал про себя, что и никто на свете ни за что отвечать не может.
    После разговора с мальчиком день стал ребячливее. Капитан понял, что он не в чужой стране. Или не более чужой, чем Израиль, за который он служил. Капитан стал узнавать знакомые вещи. Навстречу один за одним проезжали патрульные джипы с тремя тугими антеннами - антенны на джипах оказались длинными удочками, а рыжему сержанту нравилось свешивать ноги и дуло автомата за борт, и капитан ему позавидовал. Он обернулся на своего водителя, но тот, к счастью, ничего не понял. Водитель был приветливым и исполнительным сефардом, но капитану он был менее понятен. Может быть, у азиатов другой жизненный цикл и они раньше взрослеют. Они проехали мимо небольшого пруда, в котором лежал перевернутый мерседес, а около него стоял бронетранспортер и две легковые машины с ливанцами. Солдаты купались, а ливанцы входили в воду немного поодаль. Девушка стояла по колено в воде, подоткнув юбку, совсем как Вовкина мать, но это было очень давно. Не исключено, что солдаты тоже были ливанцами, с дороги было не разобрать - форма одинаковая. У ливанцев должен быть кедр на эмблеме, настоящий ливанский кедр, который еще назывался сибирской сосной. Капитан читал, что ливанцы не были настоящими арабами, в них текла кровь финикийцев. Военные финикийцы были молодыми мужчинами, украшенными на поясницах роскошной кобурой пистолетов. В израильской армии пистолеты были отменены. Военные финикийцы казались перекормленнее гражданского населения. И более с усами. Но они тоже были детьми. По берегу длинного оросительного канала бегали мальчишки с мокрыми волосами, и, видя мокрые волосы, капитан вздохнул. В совершенно безлюдном участке дороги выбритый до пронзительной синевы лысый дядька торговал одеколоном. Очень хотелось пить. Снова пошли дома, густо политые пулями. И небольшие дворцы под телевизионными мачтами, крякнувшие крупными трещинами. За камышом и недлинным базарчиком блеснуло море. Удрученный торговец на базарчике был в полосатой пижаме командировочного - в детстве у капитана тоже была такая пижама. Помойки, свалки, автомобильные свалки не резали глаз и были неразличимы в пейзаже. Навстречу ехало много машин со скарбом - то ли возвращение, то ли бегство?
    Водитель на заднем сидении уснул, а капитан остановил джип около уличного разносчика и купил на ливанские деньги две банки канадской шипучки. Одну банку он подставил к автомату своего спящего солдата. Лимонад был острым и очень холодным, но жажды он не снимал.
    Все факты были невероятно интересными: дядька в пижаме, шипучий лимонад, но ни в какие закономерности они почему-то не выстраивались. Неожиданно попался неповрежденный городок. Капитан поискал свободной рукой под сидением карту. По дороге шла высокая блондинка, и это его отвлекло. Еще через восемьсот метров стоял осевший дом с прислоненной на время к стене крышей, а около него, положив голову на лапы, дремала овчарка. На склонах перед Сидоном блестели громадные нефтяные баки, их на этом участке брали морским десантом. Стеклянная вывеска на английском языке была аккуратно прострелена в гласных. Капитан входил в Ливан на восточном участке, в Друзии, и поэтому ему все было интересно. И нравилось быть капитаном, играть в мальчика, и его игра никому не причиняла вреда, потому что в мире было еще много других капитанов, которые в мальчиков не играют.
    У въезда в Сидон стоял пятиэтажный дом, серединки у которого не было, на сохранившихся балконах парусили простыни на веревках, а под домом, на стеллажах из развалин, вальяжно расположился торговец обувью. Победа. "Ведь это победа!" - сказал он нечаянно вслух. Водитель заворочался и проснулся. Прополоскал рот лимонадом, и они стали изредка перебрасываться односложными фразами.
    Над городом возвышались "рубки океанских лайнеров" - уцелевшие пирамидальные многоэтажки. Сожженные советские зенитки канцелярскими скрепками торчали изо всех канав. Война окончилась.
    В батарее у капитана было всего двое раненых. По военной теории партизанские войны на чужой территории регулярная армия всегда проигрывает. А здесь была победа.
    Настолько полная и безоговорочная, что капитану чудился подвох и ловушка. Это вызывало у него сильную тревогу, и настроение у него становилось то лучше того, что он видел вокруг, то хуже, а то и вровень.
    Проехали разбитый Дамур, свалки, свалки, баклажаны, стекла, колеса, половинки автобусов, пушистый кот на поленнице, изрешеченные дома, этажи, скрученные в косичку, запах гари, хищные военные грузовики с обрубленными мордами.
    Из встречной машины выбросили какой-то предмет, и капитан мгновенно затормозил и пригнулся. Банка "Севен-ап". Капитан поехал дальше.
    Ничто не напоминало курортную страну. Маленькие дети играли у самых обочин. Пустовало полгорода. Одинокое чертово колесо. Парк культуры. И отдыха. Теперь до моря было метров тридцать. Оно равнодушно плескалось и дурманяще пахло.
    Сразу за Дамуром они увидели Бейрут, Рио-де-Жанейро Средиземного моря. Вдоль дорог - черные "Зилы". "Газики", сдвинутые в кювет. За несколько километров до города они свернули направо и на второй скорости потащились в гору, к лежавшему над Бейрутом плато. Дорога была заставлена израильскими танками "Меркава", эдакие грустные муравьеды, со свешенными носами. Их батарея стояла последней в ряду, и они проехали мимо соседей, завтракавших под маскировочными сетками, мимо валяющихся башен советских танков, горелых "Катюш".
    Сегодня их часть переводили к шоссе Бейрут-Дамаск. Шли последние сборы. Солдаты вяло ходили по лагерю, волоча за собой автоматы. Половина солдат была похожа на очкастых математиков. Батарея находилась прямо над Бейрутским аэродромом. Капитан прищурил глаз, и посадочная полоса стала перевернутой слаломной лыжей. Пара забытых самолетов.
    Вокруг были колючие склоны, которые свистели, дышали, жили, трещали и щелкали. Надрывались пересохшими кузнечиками. Будто и не было войны. А война была. Погибали люди. И это было плохо. А у капитана в прошлом году умерла двухлетняя дочь. Но он и сам чувствовал, что много раз умирал раньше, и от этого сразу становилось легче.
    Один раз он тоже умер маленьким.
    Капитан выслушал рапорт своих заместителей и сообщил командиру части, что он вернулся. Потом он прошел к своей палатке, выпил там кофе из пластикового стакана и еще напоследок постоял с сигаретой и послушал, как Бейрут просыпается и стряхивает с себя серые остатки утра. Иногда, как полотнище на ветру, доносилась пулеметная стрельба. По ночам она поднималась над морем серебряными столбами. В море и в небо улетали советские снаряды. Снаряды тоже были знакомыми. Над их созданием в Ленинграде работал родной отец капитана, и в кабинете у него стояли две пепельницы, сделанные из вороненых гильз.
    Через час батарея снялась с места и осторожно соскользнула вниз к шоссе. Они замыкали вытянувшуюся змеей колонну самоходных орудий, и капитан снова немного поиграл в мальчика. Змея отвернулась от Бейрута, вытянула по шоссе свои кольца и, отплевываясь гарью и подрагивая, вползла в сырое ущелье, ведущее на восток и наверх. Там капитана отвлекли, в грохоте вездеходов было трудно сосредоточиться, капитан устал. И целый день он играть забыл.