Соотечественники

Глава девятнадцатая

ОТ АННЫ

    Под утро мы помирились. Алешка в конце концов сказал, что секс - это не главное, и притворился, что спит. Я лежала и с отвращением думала, что муж - это я, и проснулась я в самую последнюю секунду. Снова пришлось выгонять Дашку из-под душа, и на этот раз я действительно дала ей три минуты. Дашка что-то там вякала про душевую в операционной, но я включила ей холодную воду и сказала:
    "Все, моя больница не баня". Потом мы на ходу позавтракали подсолнечным маслом, окуная туда ломти французской булки, и до парадной Дашка несла мою сумочку, пока я, набив рот шпильками, не подоткнула волосы под берет. И мы закружились в разные стороны. Дашка показала мне язык, сохраняя при этом партизанскую непроницаемость, тут я поняла, что никуда мне не деться - мы опять будем месяц ссориться на море, продолжая этот четырехлетний спор: имею ли я право на личную жизнь или должна зажигать свечки перед портретом ее отца.
    Пока я кружилась, одиннадцатый троллейбус ушел из-под носа. Я погрозила водителю кулаком и пошла пешком. По ночным лужам. Кого-то обрызгала по пути, перебежала через дорогу, тут мне что-то почудилось, и я пошла помедленнее. По дороге домой нужно зайти в гастроном - холодильник совсем пустой. И Дашку послать в прачечную за номерками. Все-таки за углом я остановилась и резко повернула голову назад. Я ясно увидела всю улицу. Две черные трещины в асфальте. Напротив уже открылся молочный магазин. Мелькнули темно-зеленая куртка и малиновая косынка дворничихи. Из-под колес мчащегося такси поспешно вышел голубь. Дом офицеров объявил прием на курсы кройки, шитья и машинной вязки.
    И я поспешила дальше. Метров через сто мне попался по дороге наш лучевик, доктор Халатов, тихий и застенчивый пройдоха, и мы с ним на ходу обсудили четырех общих боль- ных. Халатов скрылся на первом этаже за свинцовыми дверями радиологии, оттуда пахнуло ненавистной хлоркой, и я, зажимая нос, понеслась к себе наверх. Тут меня в дверях чуть не пришибла толстенная старшая операционная сестра, тащившая в автоклав два громадных бикса.
    - Вы оперируете на втором столе.
    - Кто на подаче?
    - Вам-то не все ли равно? (Она сама лучше всех знает ответ.) А кого вы хотите? (Это она тоже распрекрасно знает.)
    - Зину Веселовскую...
    - Она и будет. - И пошла дальше, что-то обо мне буркая ("Еще их и не все сестры устраивают...").
    Но день начинался гладко. Мою больную, крепкую, сильную женщину, тренера по велосипедному спорту, уже привезли в перевязочную. Перед операцией я хотела ее еще раз взглянуть. Два месяца назад она орала с мотоцикла на своих гонщиков и сносу ей не было. И два месяца ждала к нам очереди. Соllу secunda. Чуть больше. Рак шейки матки, это, между прочим, венерическое заболевание. Вероятность пропорциональна числу партнеров. По международной классификации стадирую ее как Т-2. Т - значит опухоль, тумор. Тумор, тумор, тумор... Слева немножко тянет. "Здесь не больно?" А М (метастазы) - неизвестно. "Лежи, лежи, милочка". Все-таки чуть-чуть слева тянет. Как намек. Постараюсь пойти пошире. Даст Бог - все будет хорошо. "Можно обрабатывать и подавать в операционную. Перебирайся на каталку". - "Спать хочется, Анна Васильевна". - "Спи, Наденька, это уколы действуют, скоро уже начнем. Завтра будешь ходить". Я больных после операции поднимаю на следующее утро. Чтобы не залеживались - осложнений меньше. Всех так веду, даже самых стареньких - перед операцией неделю слабительные и клизмы, два последних дня - полный голод (я - традиционный лекарь, подверженный йоговским влияниям близких друзей, на меня косятся коллеги, но послеоперационных осложнений у меня очень мало. Тьфу, тьфу, тьфу. Перед операциями я боюсь сглаза и порчи, как косная старуха, плюю, крещусь, черных кошек обхожу за два квартала). У меня еще есть несколько минут, и я немного дрожу. Возбуждение. Каждый раз - как первый. Если хирург спокойно может войти в чужой живот - он шарлатан, вы у него не оперируйтесь.
    - Девочки, почему не начинают?
    - Комсомольское собрание у анестезисток.
    С ними можно разговаривать только матом. Я, к сожалению, не умею.
    - Почему опять в наш операционный день, всегда одно и то же?!
    - Не сердитесь, не сердитесь, уже можно мыться.
    - Наконец-то.
    Теперь ковыряйся хоть час в этом биксе - все маски в губной помаде. Черта они мажутся в операционные дни. Или маски не стирает никто?
    Две минуты трусь жесткой щеткой. "Сколько сегодня в растворе?" - "Три минуты". Значит, муравьиная кислота. Все. Сейчас меня не трогайте. Три минуты моей абсолютной тишины. Считайте, что я молюсь. Я молюсь за Надю Рябинину, бывшую чемпионку Крыма, тридцати девяти лет. Исчезла суета предоперационной. Сейчас я простучу каблучками, как футболист под трибунами стотысячника, и - руки уже подняты - войду в гудящую от зеркальных ламп операционную залу.
    Я - хирург, я существо вне пола. Вы знаете, как ночью светятся окна больниц? Какого цвета человеческая боль, затушеванная фторотаном? Он не белый, он не стальной. Он скрежешуще лиловый. Это цвет нежелания жить. И этим цветом окрашены три моих утра в неделю.
    А на животе у больной уже желтая бабочка йода. Склоненные головы анестезиологов за занавеской. Я слышу голоса и ничего не слышу. Плотные у Нади ноги. Где она родилась? Воробышком в деревенской пыли? Что-то очень здоровое в лице. Без порчи. Как ландыш.
    - Правую. Зина. Левую.
    Мои перчатки семь с половиной. Раньше седьмой номер был мне чуточку велик. Я подправила крахмальные простыни и подвинула себе ногой узкую деревянную подставку. Жестко, черенком скальпеля наметила линию разреза.
    - Можно?
    Это анестезиологам.
    - Да.
    - Разрез.
    Теперь меня догоняйте. Рената хорошо дает. Ругаюсь с ней, что она не дает наркоз на двух столах, когда не хватает анестезиологов, но с Ренатой я спокойна.
    - Зина, давай нормальный кетгут.
    Я не люблю электрокоагулятор. Меня учили по стариночке, по-мужицки. Хирург учил военного времени, по фамилии Стуккей.
    - Обложимся.
    С Леной Евгеньевной хорошо оперировать. Мы с ней работаем в одну силу и в одно время начинали. Дружбы особенной нет, но и плохого друг другу не делали. Поднимаю кишечник.
    - Горячее.
    Широкий таз - просторно, легко работать.
    - Горячее, Зина.
    - Щас-щас даю.
    Обкладываю кишечник горячим полотенцем. Зина хорошая девочка - я раздражаюсь, а она не сердится. Только бы подающая сестра не пререкалась. Я могу оперировать с любой сестрой, но с одной Зиной Веселовской у меня совместимость полная. Когда я начала сама оперировать, я поняла, почему хирурги на операционных сестрах женятся: операции - как интимная связь, никакой дистанции нет. Зина, между прочим, еще с Андреем работала. Она мне этого долго простить...
    - Прямые зажимы, Зина, прямые...
    Матка маленькая, со стороны живота и в голову не придет, что здесь может быть рак. Хорошо Зина подает, с легким ударом в руку. Она мне долго простить не могла, что мы развелись и Андрей уехал. Хорошо она подает. Вся профессура со своими личными сестрами предпочитает работать: ни о чем не нужно говорить. Только глазами. Андрей мне говорил, что никогда не видел лица своей любимой сестры - одни глаза над паранджой.
    - На круглые.
    - На воронку.
    - Шить.
    - Еще шить.
    Это все связки, на которых матка подвешена в тазу, как ребенок в ходунке.
    - Шить.
    Вот наш простой разговор: "шить" и руку в воздух. Не оглядываясь. Шлеп. Шлеп. Это Зина раз за разом вколачивает мне в ладонь иглодержатель.
    - Сухо.
    - Сухо. Длинный тампон.
    Чуть-чуть слева кровит. Этого я боялась. После облучения всегда больше кровоточит: ткани становятся хрупкими. Вторым ассистентом стоит мальчик после нашего института. Он на год моложе меня. Мне хочется называть его "сынком". Я еще не успела с ним познакомиться. Вырядили его как малайского пирата - марлевая маска на одно ухо, белые шаровары широченные. Его к нам прислали на месяц поучиться.
    - Скальпель и анатомический пинцет...
    Тут я немного поясню: изнутри все выстлано брюшиной - тончайшей пленкой, а под ней сосуды как сплетение дорог на американской автостраде. Каждый крупный сосуд оплетен паутиной с фасолинками. Паутину я должна бережно снять: это те самые лимфатические сосуды, по которым раковые клетки плывут от шейки матки. Фасолинки-узлы - это сторожевые псы и шлюзы: раковым клеткам каждый узел нужно поочередно прорвать. Три уровня прорвали - любое лечение не имеет смысла. Если в сосуды на ступне ввести специальную краску, то эти фасолинки можно на несколько дней прокрасить и увидеть на снимке, как далеко зашел процесс, нет ли фасолин, изъеденных молью. Оценка очень приблизительная - что оперировать поздно, это иногда можно сказать, а хороший прогноз никогда с уверенностью не сделать: клетки меряются в ангстремах, а рентгеновский снимок под микроскопом не рассмотришь.
    - Лена Евгеньевна, лигатуры натяни немного.
    Одно движение скальпелем, а дальше над сосудами я люблю идти тупо сведенными ножницами - как паутину весной с антресолей вылизывать. Ничего особенно сложного, только очень глубоко, на вытянутых руках приходится работать. Сейчас, на самом деле, все решается.
    - Зина, внимательнее.
    Вроде бы узлы не увеличены, но рукой узлы оценить сложно - их еще будут ступенчато нарезать, как отдельную колбасу в универсаме, и - под микроскоп. Я столько...
    - Сухо. Еще, еще, доктор. Промокайте досуха. Доктор, как ваше имя, отчество?
    Мягче, мягче, ты стараешься, и ты устанешь. К нам их часто присылают, но многому их за месяц не научишь. Я все сделаю за полтора часа, но если ты будешь так напрягаться, то не останется сил. Тут мощи не требуется, только чувствовать оператора. Слева все прилично. Левая сторона меня больше всего и пугала. Я столько...
    - Меняемся!
    ...говорю об узлах, потому что если вот в этом узле раковая клетка успела укрепиться, то вероятность выживания падает вдвое. Мы меняемся с первым ассистентом местами - сейчас я пойду справа. Тупо над сосудами. Вот здесь очень опасное место - коротенькая подчревная вена - задеть ее, и все пропало: зажимами ее не схватить. Пытаются заливать парафином. А очистить от паутины нужно и ее. Не торопиться. В этом месте я не должна торопиться. Все зависит от рук.
    - Сухо, Зиночка!
    Одно неровное движение, и сразу озерцо крови откуда-то набегает. И вслепую там зажимом тыкать нельзя.
    - Я сама. Я сказала же, я сама! Только сушите! Ах, чертовка, ускользает! Очень глубоко!
    - Зиночка, я кохер сброшу, дай мне что-нибудь пожестче. Давай бульдоги.
    Это мы так шведские зажимы называем, где-то их Данила достал - одной рукой не разжать. Как Данила говорит, "чем грубее, тем нежнее". Мне кажется, что мальчик сейчас упадет в обморок. Он очень напрягается, дурачок. Но это со всеми нами было, все мы в обмороках бывали.
    - Сейчас совсем можете отпустить.
    Он раздвигает рану большими крючками и показывает анатомию, но мне сейчас нужен только крохотный уголок.
    - На мочеток.
    Близко уже к концу. Очень красиво: сосуды дрожат, как оголенные провода.
    - Препарат.
    Об этом больная умоляла не рассказывать ее мужу - удаляю одним блоком и матку, и трубы, и яичники, и все узлы в придачу. Сейчас все сморщится в тазу, а была красивая женщина.
    - Зиночка, бульдог и острые ножницы.
    Ткань после облучения поскрипывает, как песок на зубах. Я ей сама два раза радиоактивный кобальт вводила. Голыми вот этими руками. Не люблю заряжать - защиты почти никакой, через десять лет мы все себе зарабатываем лучевую болезнь.
    - Шить...
    Я чистенько все сделала, ткани склерозированы, но рака я не видела. Теперь время - года три - нас рассудит. Осталось только шить.
    - Зина, проверяй нитку.
    - Сейчас шелк и длиннее.
    Я оставляю в ране лес железа, а потом только шью. Так, так, так, так - прошиваю каждый зажим. У Нади Рябининой широкий таз, вся операция идет на голой технике.
    - Моем руки, перитонизация. Доктор, у вас левая перчатка течет, сбросьте в таз, Зина вам даст другую.
    Хорошо сегодня идем. Компенсируем комсомольское собрание. Нигде не кровит.
    - Зиночка, длинный кетгут. Дай потоньше. Операция приятная была, интересно, сколько мы уже оперируем.
    - Рената, сколько мы уже оперируем?
    - Час двадцать.
    И еще двадцать минут мне нужно. Скоро я Лену Евгеньевну отпущу, и мы с мальчиком закроемся.
    - И вот тут кисетный шов, доктор. Смотрите внимательно. Следующий раз сами будете делать.
    Здесь я могу им немного заняться, он очень старался.
    - Анна Васильевна...
    Хорошо идем. Нет большего удовлетворения, чем от такой операции. Кит говорит, что над операционным столом вьются тучи вампиров - питаются человеческой кровью. Не над моим и не сегодня. Впрочем, смотря что Кит имеет в виду. Не хирургов ли самих? Для всех нас стало острой тягой вскрыть чужой живот и сделать все как нужно.
    - Анна Васильевна...
    Но у меня пока хватает сил держать этот зал и защищать своих больных.
    - Анна Васильевна, вы скоро кончите? Вас уже второй раз к городскому вызывают.
    - Без меня ушьетесь? Дайте мальчику пошить и счет проверьте.
    Счет - это счет тампонов и инструментов. Они его и без моего напоминания проверят - недавно ЧП было: один тут мастер полотенце вафельное в животе оставил.
    - Историю я запишу. Всем спасибо.
    Я сбросила халат, сегодня я его почти не испачкала, и аккуратно вымыла перчатки. Можно было швырнуть их санитаркам, но маленькие размеры у старшей сестры - дефицит, и пока у меня рука не выросла еще на три размера, оперировать в громадных мужских перчатках я не люблю.
    На посту лежала снятая трубка, а по отделению развозили на тележке обед. Больные ходили с тарелками. Что-то такое было бурое типа тушеной кислой капусты. И по запаху тоже.
    - Але, пятое отделение. Врач Волкова слушает.
    Какие-то щелчки. Ну точно, это тушеная капуста. Я зажала трубку рукой и крикнула: "Сушкова, вам сегодня на "лучи", я договорилась!" Опять тихо.
    - Але, слушаю вас! Да-да, громче! Нестеров, это ты?
    - Привет, малыш.
    Я прислонилась к стене возле сестринского поста и начала рассматривать банку с градусниками. Их держат в мокрой вате. Я никогда не могла понять, почему их держат в мокрой вате. Я не дышала, и сердце не билось. И в животе был трупный холод.
    - Здравствуй. Откуда ты взялся?
    - У тебя феноменальная память на голоса. Это удивительно, что ты меня узнала.
    - Где ты?
    - Похоже, что ты основательно вышла замуж? Оба в зеленых плащах...
    - Чего ты не отвечаешь?
    - Наверное...
    - Что ж, можно позавидовать. Ты прости, что я звоню...
    - Это ты звонил вчера утром?
    - Какая разница? Ладно, малыш, я не могу больше разговаривать. Ты прекрасно выглядишь. Я тебя целую. И прости.
    Я сидела и листала свежие анализы. В коленях еще оставалось зябко. Лейкоцитов у Проценко две семьсот. Тиотэф отменять и срочно. Зачем он приехал? Дешевый спектакль по телефону. И я тоже не сказала ни одного нормального слова. И ничегошеньки во мне не изменилось. А прошло уже четыре года. Как вчера. Где его теперь искать? По гостиницам? У вас не остановился липовый иностранец, мой бывший муж? К Герке он не мог не зайти. И не уйти - нас четверо сегодня на два стола. После следующей операции поеду к Герке. Вряд ли он пойдет к своим родителям. Что он делает, сумасшедший человек! Зачем он сюда приехал? Два дня где-то рядом пасется. Меня он видел. Хоть бы не ко мне - так к ребенку зашел.
    - Анна Васильевна, вас ко второму столу зовут, они уже начали.
    - К столу? Да, сейчас я пойду... Женечка... Это междугородный звонок был?
    - Нет, обычный. Второй раз этот мужчина уже звонил, в первый раз вы оперировали.
    - А кого он спросил?
    - "Доктора Волкову можно к телефону", а что, случилось что-нибудь?
    - Нет, нет. Все в порядке.
    Все в таком порядке, что я даже не знаю, чего мне сейчас делать. Нужно себя заставить никуда стремглав не бежать и мыться на вторую операцию. Я ассистировала нашему заведующему и даже не помнила, на что он там шел. Какое сегодня число? Посижу еще секунду. Подменять меня было некому, но десять минут Данила прекрасно может мне дать. Пусть начинает с сестрой.
    Я прижала ко рту комок маски, с усилием добрела до двери и заглянула в операционную.
    - Даниил Владимирович, дай мне выпить стакан кофе, я очень устала.
    - Пять минут тебе хватит?
    - Спасибо.
    В пустой ординаторской булькал кофейник - я упала в кресло и бессовестно распустилась. Зачем этот безмозглый кретин рискнул сюда приехать?

    Когда я вернулась, на первом столе еще валандались с Васильевой, а Даня с порога начал меня подгонять. У него такое пузо, что он с трудом дотягивается до раны. Но хирург он - дай вам Бог! Рукава стерильного халата склеились - я вылезала из него как из смирительной рубашки. Сзади меня уже кто-то подвязывал.
    - Ань, посмотри. Чего думаешь?
    - Чего тут, Данила Владимирович, думать?
    Такие операции на нашей убогой латыни называются "пробатория", так мы перед больными на обходах объясняемся. "Пробатория" - значит открыли и закрыли, ничего не сделав. Разрастания по всей брюшине. Это после курса тиотэфа, уничтожающего растущие клетки. Опухоль яичников с кишечником в сплошном конгломерате, ни концов, ни начал. Это уже к лекции Доральда о свечениях. Свечение тут более чем черное. Не трогать. Не трогать. Весь кишечник в гниющей цветной капусте, сама опухоль многокамерная, зловонная, прорывается, и гноя много. Трогать или нет? Если бы можно было ее в рану вывести, чтобы хоть основную массу убрать, так и не вывести. Все в спайках. А если ничего не убирать, то ходишь потом оплеванным... Слушайте, а если он уедет? Вдруг он уедет!
    - Что думаешь, Ань?
    Я думаю, что как снег на голову на меня свалился единственный человек в мире, который меня интересует, и чем больше я буду тут толкаться, тем меньше шансов мне его найти.
    - Довольно молодая.
    Это он осторожно говорит. Я взглянула на лицо за простынку. Лет пятьдесят. Действительно, не старая. Шансов очень мало. Запущенный рак яичников, и уже кишечник заинтересован. Заочно моих друзей, милых интеллигентных демагогов, волнует "право на вмешательство". По их теориям, в черное свечение вмешиваться нельзя - станет только хуже. Килограммов пять гнойной распадающейся массы, которая прилипла к брюшине и к кишечнику. И почему природа превратила яичники этой женщины в мешки, плещущие страшным янтарем на сизые простыни с печатями больницы? За что она наказана?
    Данила все еще сомневался и руками немного думал.
    - Ну что?
    Сам что-нибудь скорее решай. Я подпишусь под любым твоим решением, толстый Данила, член ВКП(б) или как там она у вас сейчас называется, добрый и завистливый, подлый и заботливый тракторист-самородок, заведующий моего отделения. Мне наплевать на твое мелкое честолюбие и партбилет. Я люблю смотреть, как ты держишь в животе руки. И моим разборчивым друзьям не понять, что партийная сволочь Даня - тоже мой близкий и надежный друг, но в какой-то другой плоскости. Живет как все люди. Жизнь тяжелая. По утрам трясется на трамвае и двух автобусах, чтобы вот так положить руку на живот. И сейчас он должен или уменьшить вес опухоли и еще попытаться травить ее клеточными ядами, или закрыть живот и дать ей спокойно умереть под наркотиками, выпуская оставшиеся месяцы по десять литров жидкости из прокола в животе. От попытки оперировать легче будет только нам самим.
    - Попробуй немного убрать.
    Это против всех правил. И грех. И блуд. И врачебный ли долг или адское искушение разгружать судьбу этой женщины, положенную ей неизвестно кем и неизвестно за что. Слепой оперирует слепого. Но нет сил оставлять в животе всю эту гниющую массу.
    Так на так. И пузырь пророс, стенки как папиросная бумага. Противная операция. Провалитесь вы все сегодня пропадом - я сейчас поеду к Герке. Не может быть, чтобы он не зашел к Герке.
    - Ты смотри: хорошо отделяется.
    Что толку - хорошо - нехорошо. Что пять месяцев, что четыре с половиной. Кварта. От этого слова скорее содрогнетесь. Мы работаем в гнойном месиве, и с халатов течет, а потом операционный шов невинно заживет, и еще пару недель до выписки мы будем больной мило улыбаться. И она еще принесет бутылку коньяка и набор конфет "Ромашка". Три звездочки коньяк. Меньше не бывает.
    - Данила Владимирович, а ты знаешь, ведь действительно отделяется.
    Паллиатив. До матки все равно не добраться. Он чикнет сейчас опухоль где-нибудь посредине, и живот не будет так остро торчать под халатом. Но недолго. Через месяц все будет как раньше. Подарить ей эту радость на месяц - вся наша на живую нитку религия.
    Данила мягко отделяет опухоль от пузыря. Попасть в правильный слой и не въехать в пузырь можно только на озарении.
    - Микулич и прямой. Еще Микулич.
    Микулич и прямой - это все, что он может сделать. А теперь попробуй прошить эти зажимы - прорезается иголка. Фикция, а не ткань. Пытаешься завязать, и нитка ее тоже прорезает. Даня Фокеев оперирует все, кроме сердца, но сердце не фокус, сердце для научной фантастики, его инженеры оперируют, хороший хирург может за месяц научиться.
    - Данила, дай я со своей стороны попробую.
    Кажется, что так мы скорее кончим. Только кажется. Я всегда работаю с бешенством, у меня все от рук отлетает, а толстый Данила, как барс, подчеркнуто медленно, но вдвое быстрее меня - он не делает лишних движений.
    - Все, больше ничего не убрать, надо уносить ноги.
    Я - угрюмый ингуш, я - латышский стрелок, я - краеугольный камень этой власти: и ни во что не верю, и продолжаю работать по локоть в этом месиве. Только не сегодня. Сегодня у меня нескладный день, я удираю со всех операций.
    - Да, да, ты иди, Анечка, запиши только препарат, а мы сами кончим.
    Перчатку было никак не снять, и я ее рванула. Я приняла душ, переоделась и облетела бегом все свои палаты. Назначения я не меняла - завтра приду пораньше.
    - Анна Васильевна...
    Только не к хирургам, я видела, что они на "срочную" кого-то взяли.
    - ...вас хирурги вызывают.
    Надо было сразу уходить. Ни на секунду не останавливаться. Мать, мать, мать, перемать. За что они меня сегодня здесь держат. Все мы хирурги, но мы - гинекологи-хирурги, а они чистые хирурги. И Ренате сегодня все-таки пришлось дать два стола. В Америке одного операционного больного обслуживают четыре анестезиолога, а у нас пол-Ренаты. Я уже в четвертый раз вернулась в операционную, но мыться не стала, я просто зашла за спины хирургов и взглянула из-за плеча. Они шли на сигму.
    - Анна Васильевна, тетка-то - ваша!
    - Зиночка, дай перчатку.
    Я надеваю перчатку на нестерильный халат - это вольность, но я ничего не испачкаю. Я хочу осторожно посмотреть рукой опухоль, прежде чем они меня сюда подпишут. Да, наша. Сомнения нет - наша. Уже четверть третьего - день только начался.
    Опять три минуты щеткой и три в кислоте. Руки уже сами как щетка стали, хоть я их каждый день глицерином смазываю. Хирурги расселись в операционной на табуретках, операционная сестра им марлей накрыла руки. Ждут меня. А скоморох Спирин вышел объясняться - сигаретка на зажиме.
    - И есть в истории запись гинекологов, что "придатки не увеличены"...
    Есть так есть. Вы тоже ошибаетесь. Мягкая подвижная кисточка - пять минут работы. Могли бы и сами сделать. Спирин сбросил зажим с окурком в таз и вернулся со мной к столу.
    - Ну, ведь ваша?
    - Сеня, почему ты такой зануда? Наша, успокойся.
    - Два любых зажима.
    - Шить.
   - Анна Васильевна, ты слышала анекдот: возвращается жена домой и говорит мужу, что ее в парадном изнасиловали.
    - Зина, дай мне лучше лавсан.
    - ...а муж ей отвечает: "Иди, съешь лимон..."
    - Еще шить.
    - ..."чтобы у тебя не было такого сладкого выражения лица!"
    Болтунишка. На пальце крутит кохер как револьвер. И в отделении он может появиться в халате с пятнами крови. Это он месяц назад в животе полотенце оставил. Конечно, не только его вина - на подаче была новенькая сестра, и что она там считала - непонятно. Больная была очень запущенная. Я взяла ее на релапаротомию по дежурству, когда рана развалилась и кусок полотенца выплыл...
    Ладно, я его не укоряю, все у нас бывает, но если бы он сейчас хоть минутку помолчал. Я увидела, что Данила освободился, и помахала ему рукой.
    - Данила Владимирович, вскрой мне препарат, вон он там в мисочке. Что там?
    - Рак.
    Рак так рак, придется объем немного расширить. Не люблю я лишний раз матку по-буденновски отхватывать.
    - Быстрее, быстрее, быстрее, доктор, подхватывайте ниточку.
    Вы все великие хирурги, но про лимон мне не интересно. Мне хватает, что про лимоны я слышу дома.
    - Скальпель. Йод. Спирт. Четверочку. Еще шить. Перитонизируем.
    Работай, работай, мальчик, я очень тороплюсь.
    - Шелк, шелк, шелк, шелк. Две кетгутинки. Шелк. Шелк. Шелк.
    - Моча светлая.
    - Сколько я работала?
    - Вся операция час десять, вы - двадцать шесть минут. Больная проснулась.
    - Переводите ее к нам в отделение. Всем спасибо.

    Герки дома не было.