Соотечественники

Глава восемнадцатая

ОТ АНДРЕЯ

    Отражение было не очень четким, и глаз было не разглядеть, но то, что я видел, выглядело достаточно убедительно: в малиновом кресле ленинградского международного аэропорта сидел высокий мужчина с ригидным затылком иностранного идиота-туриста. Веки у него были приспущены, а пальцы впились в дерматиновую обивку с готовностью взорваться барабанной дробью по подлокотникам.
    - Таkе it еаsу, парень, take it easy.
    Пограничные околышки. Считай, что все. Последняя проверка документов. Можешь еще раз ей позвонить. Новый эротический опыт. В сексуальной периодике это называется wife watching. Как бы перевести? Не надо переводить. Удовольствие достаточно изысканное. Твою жену выводит из знакомого подъезда румяный молодец. И дает ей затянуться из своих рук. Не торопись. Медленно. Не нужно терять детали. Мужчина снимает перчатку. И подносит пальцы с сигаретой к ее рту. И смотрит, как она делает две затяжки. Не отнимая рта. Она стала курить. А потом он берет твою жену за руку и переплетает с ней пальцы. И в шесть утра заспанным голосом отвечает из вашей постели. Так, что тебя обдает близостью ее тела. Можешь еще раз позвонить ей в спальню. И почувствовать ее в чужих руках. В получасе езды. С тобой же случалось - быть с женщинами и вести по телефону вынужденный разговор. Помнишь? - Помню. - И с кем разговаривал? - Тоже помню. - Теперь за все плати. - Я не отказываюсь платить. - Так, может, еще раз позвонишь? - Нет, хватит. Все видел и слышал. Полным весом. И два раза видел ее одну на улице. - Чего же ты, кстати, не подошел? - Не хотел.
    Я сидел неподвижно. Страха не было, но от напряжения сводило шею. Подали автобус - ехать к аэрофлотовскому самолету. Когда пассажиры выходили из дверей аэропорта, к автобусу подрулил газик с майором и двумя краснорожими прапорщиками. Из машины они не вышли, только оглядывали букли заграничных старух.
    Если бы у них были сомнения, то придрались бы раньше. В полупустом салоне я устроился у окна. Впереди сидела ветхая немецкая пара, а за спиной кто-то по-русски рассказывал старый самолетный анекдот: "...И он бортмеханику говорит: сейчас, говорит, переключу на автопилот, выпью чашечку кофе и пойду трахну стюардессу... А радио в салоне не выключено, стюардесса на прямых ногах бежит, бешеная, к кабине, а ее один мужик по дороге останавливает..."
    Начали прогреваться моторы, самолет дрогнул, но потом опять наступила тишина.
    - Ну и что?
    - Что - что?
    - Ну, остановили стюардессу - и что?
    - А! Ну, вот и говорит ей: не торопись, говорит, сначала он хотел выпить чашечку кофе...
    Снова заработали моторы, когда самолет выруливал на полосу, я закрыл глаза и расслабился, немцы с чем-то ко мне обращались, но я плохо их понимал, и разговаривать не было сил. Спать. Женщин всегда трясло от этой привычки - засыпать в момент ссоры. Нежно улыбнуться канадской улыбкой и заснуть. Спать. Я задремал и приоткрыл глаза, когда самолет набирал высоту над Дачным. Все пустыри застроены. Зеленое пятно было лесом на проспекте Ветеранов. Когда-то я снимал тут квартиру со своей сокурсницей. Еще на втором курсе. Или на третьем. Вместе с ней мы учили "фарму", значит на третьем. Доктор Аксенова сейчас начмед в Старой Руссе. Русски карош. Нужно было закупить в "Березке" балалайки. Кит бы обязательно купил балалайки.
    Рагоlа dоnоге карош. Vегу, vегу. Вауоnеtt аuf. "Отрубиться". Когда я снова открыл глаза, в салоне курили и девчонки развозили завтрак. Немецкая пара оживленно ковырялась в подносиках и чем-то трогательно друг дружку потчевала. Вот и все. Подданный Соединенных Штатов Josef Plastik вылетел в Амстердам. Можно было снять темные очки и вызывать стюардессу. Девочка приветливо наклонилась.
    - Good morning. Can I bring you breakfast?
    - No, thank you, not now. Have you got armenian konjak?
    - Certainly, sir.
    - What is your name?
    - Galia.
    - Thank you, Galia.
    В кармане у меня лежала нераспечатанная пачка "Беломора". Я надорвал ее и выбил папироску. Разучился их курить. Хуже махорки. Когда-то я курил даже "Север". "Тот, кто курит Северок, не получит трипперок". Дерет горло, а потом начинается лающий кашель. Курево пожилых блокадниц. Кто-то из подруг курил эту мерзость. Интересно, можно ли вообще вспомнить какой-нибудь факт изолированно, без женщин. Ее это всегда безумно раздражало. Она не любила подробностей. Но она всегда рассуждала по-детски. И когда она повзрослела за моей спиной, я просто не успел к этому приготовиться. Сигареты жутко подорожали. Они там с ума посходили: полтора рубля пачка - предмет первой необходимости. "Thank you, Galia". Откуда в сентябре столько веснушек. Широкое, плоское тело и сладкие бедра. Неужели вся в таких веснушках? Надо ее спросить. И колени я тоже вижу. Колени - это больше, чем стройные ножки. Колени - это дом. Колени - это тепло и крыша. Но сейчас меня чем угодно можно было растрогать. Вот такой голубой формой. Такая форма висела у нас в шкафу. На распялочке. И пахла топленым молоком. Или цветущей магнолией. Всегда немного балдею от женщин в униформе. Я начал представлять себя режиссером, снимающим фильм о стюардессах: просыпается, встает, чистит зубы трехцветной пастой. Визитная карточка цивилизации. После двух лет Америки меня потрясли голландские стюардессы: худенькие, бледные, носатые, с челками на глазах, но все живые женщины, с человеческими интонациями и руками, с грудью не голливудской, а женской и с совершенно осмысленным взглядом. Господа, вы знаете, что такое осмысленный взгляд? Господа, вы знаете, чем человек отличается от робота? Это шок - прилететь из Америки и увидеть живую европейскую женщину. Любого возраста. Столетнюю старуху. Быть американкой - это не национальность, это болезнь. Неужели в целом мире это понимаю один я. Герке пытался объяснить, но это нужно раз увидеть. Хороший коньяк. С двенадцати лет американки превращаются в манекенов без возраста. Какая-то новая раса. Нельзя безнаказанно, с рождения, смотреть по телевизору телевизионную рекламу. С мозгом что-то происходит. Это - как слушать каждый день репортаж с Красной площади. Но репортаж с Красной площади можно выключить, а рекламу не выключить. Неужели я опять делаю сейчас ошибку... В Канаде больше жить нельзя - это выше моих сил. Под нами, навстречу, на небольшой высоте, летел еще один самолет. Уже все. Ошибся ты или нет. Но ты снова сделал выбор. Легче всего было бы не мыкаться, а сдаться властям и все такое прочее... Но пришлось бы много разговаривать. Я совсем разлюбил разговаривать. Облака. Сколько их? Тонны. И опять земли не видно. Может быть, нет земли. Иллюзия? Если бы все начать сначала, то я должен честно признаться, что никаких сногсшибательных выводов я для себя не сделал. Позавчера нужно было решать и решаться. Я стоял у окна и смотрел на бронзового Пушкина. Пушкин мне "сделал ручкой". Там плохо. Здесь плохо. Всюду, впрочем, хуже. Куда же ты летишь, если всюду хуже? Остаться все равно не у кого. Всюду бабушки, родители, гости. Принципы, любовницы. Нельзя жить без паспорта в комнате у одиннадцатилетней девочки.
    Сейчас все поедут в Сухуми. Прийти вечером к костру, как будто все было сном и я никуда не уезжал.
    "Earphones, sir?" Слушать ничего не хотелось. В аэропорту я уже отдал дань песням, галиматья, но внутри все в последний раз успело перевернуться: "На дальней станции сойду, необходимой, с высокой ветки в детство загляну, та-та-та-та, позволь, мой край родимый, быть посвященным в эту тишину". Что такое "та-та-та-та" теперь уже никогда будет не узнать. Слушать ничего не хотелось, но девчонка-стюардесса положила наушники рядом с ним и беззаботно уселась сама. В среднем ряду, прикрывшись газетой, сидел человек, похожий на Ли Ван Клифа, с такими же ехидными усиками, и со стюардессами болтал как свой, особенно не скрываясь. Как не верти, но этот гэпэушник мне ближе всех американцев на свете. Загадка. Мир полон загадок. Почему для пианиста выступать перед Брежневым считается позором, а перед Картером большой честью. Знаете, что я понял, господа? Знаете, чем отличаются Соединенные Штаты Америки от Союза Советских Социалистических Республик? Ничем. Такое же дерьмо. Тютелька в тютельку. Несмотря на банк спермы и по сто искусственных почек на каждую деревню. В Ленинграде когда-то их было три на город. Банк спермы и отсутствующие глаза. Соскальзывающий взгляд у всех людей старше двенадцати лет. Свободой одинаково не пахнет нигде. Свобода - это когда можно не торговать собой. От большевиков еще можно как-то отстояться, но от жадности нет защиты. Облако из сказки братьев Гримм про горшочек каши. "Раз, два, три, горшочек - вари!" Опять всплыла эта девочка из онколожки. Когда мне Бог позволит забыть ее? Вот на что похожа Америка - на эту девочку с манной кашей. Ей было лет пять. Я обходил отделение и наткнулся на пятилетнюю девочку с менингиомой. Она пыталась ложкой есть кашу. Привычное движение, только ложка каждый раз уходила мимо рта. Девочка не понимала, что происходит, и беззвучно плакала. Ребенок с распадающейся опухолью мозга. Разъевшийся континент с болезнью, которая всеми религиями признается "нормой". Только в Америке ложку мимо рта не проносят. Это антианалогия. Болезнь называется жадностью, поражает мозг и печень. Особый товар, который служит всеобщим эквивалентом, определяет мнимый социальный статус. Круговая порука делает ситуацию безнадежной.
    - First visit to Leningrad, sir?
    - Yap.
    Пожалуй, что первый. Не считая того, что в Ленинграде я родился. И лет тридцать в нем прожил. Не считая мелких отъездов и двух лет Забайкальского военного округа. Знаешь, Galia, как мне знаком этот город? На ощупь. Каждый метр. Кем я тут работал? Я тут всем работал. И тут живет моя единственная дочь, с которой я простился вчера в 17 часов 12 минут 30 секунд, когда ее увез со станции Звездная поезд метро. Да, пожалуй, это first visit.Таким чужим ни он мне, ни я ему никогда не были.
    - Got some friends?
    Чего она от меня хочет? Их мог насторожить мой паспорт. Пакистанские штампы. Я лингвист, пять языков и шестой - пушту. Я его действительно учил - семь месяцев, неподалеку от Кабула. Вы его там еще нажретесь. Их трудно любить, афганцев. Нужно иметь специальную подготовку.
    - And what did you like best?
    "Бест" мне ничего не понравилось. Но я от многого опьянел. Нигде сразу столько людей не говорят по-русски. Весь последний год я слышал русский язык только в армейском военном передатчике. Очень специфический язык. "Семерка, отвечай, семерка, еб твою мать, Панкратов, отвечай!" Еще поразил вид денег. Странно, я забыл, как выглядели деньги. При виде трехи хотелось заплакать. Рубль показался игрушечным. Все смешалось: кроны, марки, фунты, мили и послевоенные трехи с красноармейцем. На каких-то был Ленин. Я точно помню, что балабол Евтушенко просил убрать Ленина с денег. Или это не Евтушенко? А может, "бест" - это то, что я выбрался оттуда целым? А рядом сидела Galia, и у нее были нежные колени и складочка на советских колготках.
    - How long will you stay in Amsterdam, Galia? I'd be happy to have a drink with you!
    - No, thank you. We'll fly back in two hours.
    Не свисти, девочка. Не полетите вы назад через два часа. Ты просто не имеешь права выходить в город. И гулять одной без подруг тебе тоже не разрешают. И лучшее, что ты можешь сделать, - прокатиться часок по Амстердаму в закрытом посольском автобусе да купить себе в аэропорту пару тряпок на десять баксов, которые русская женщина по идее прячет в лифчик. Тебя такая привычка тоже бы не испортила. Досадно. Это моя последняя возможность выпить с русской девочкой и поцеловать ей руку. Стоп! Пьянею. Я еще должен спокойно выйти из самолета. Самолет аэрофлотский. И хоть я уверен, что никакая она не гебешница, а безобидная веснушка, но и у них свой инструктаж.
    Расслабляться нельзя. Уже давно и ни с кем нельзя расслабляться. От одних я ушел, а к другим приду не скоро. Хорошо бы еще знать, что происходит с моей спиной. Ради чего я так трясусь над своей шкурой? Вот так, "Галья". Ай гот френдз. Меня когда-то двое суток ловила хельсинкская полиция - я два раза засветился интеллигентного вида финкам, и обе меня продали. Не зря писал Баратынский: "Финляндка дивной ей обновкой похвастать матери спешит..." И как я добрался до Швеции, лучше бы никому из моих знакомых не знать.
    Мы летели уже третий час. Пора было уводить часы от пулковских ориентиров. Самолет прошел сплошную облачную вату, жизнь сразу потемнела, и пошла голландская крупнозернистая сеточка. "Когда какой-то геометр..." Дальше забыл. Дороги, каналы, ломоточки и квадратики. И залив Зельдерзее в полгоризонта.
    - It was nice to meet you!
    - Bye, sweet heart!
    Второй раз за неделю жизнь начиналась сызнова. Самолет приземлялся в Амстердаме.