Соотечественники

Глава пятнадцатая

ОТ АННЫ

    Любка и Ася стояли в прихожей и странно посмеивались. Что я должна была заметить? Подходить было страшно. Я не верила Нестерову ни на грош. Но, конечно, было очень странно, что они там напились. Я раньше никогда не видела Аську пьяной.
    - Все-таки мы не 'гешились с'гывать су'ггуч.
    Кит проскрежетал зубами и обернулся. Мне казалось, что никто, кроме меня, не понимал, о чем шла речь.
    - Будет сегодня шутить, - сказал Кит. - Волкова уже попалась, эти две - попались, кто это сделал?
    Не очень-то Ася была пьяной: она все слышала и коварно на меня посмотрела. И я на нее.
    Один из медведей за шахматной доской начал корчиться от смеха и лупить себя по бокам. Я начала понимать происходящее. Выходит, что в идиотках опять оказалась одна я.
    Все-таки слова Кита не давали мне покоя. Мне не было дела до Любкиных романов и связей, но ничего хорошего я от них не ждала. Когда она училась в студии ТЮЗа, я видела двух ее мужей, один из них сейчас преуспевал на Ленфильме. Это такая специальная порода киногероев с раздвоенными подбородками, похожих на официантов. И еще на следователей. И к кому из этой своей райкомовской сволочи она водила Аську, можно было только догадываться. Что я должна была заметить? Она и утром выглядела подозрительно, а тем более полупьяной. Ничего нового не появилось: не было неточно застегнутых пуговиц, второпях перекрученной юбки - никаких "шивогот - навывогот" и "квегх ногами". Правда, были размазаны глаза, да мало ли когда размазываются глаза, невидаль...
    Любка смотрела на Асю со своей сучьей преданностью. Мне мешало, что я постоянно чувствовала Алешкино напряжение за спиной, он держал меня за локоть и впивался пальцами до боли. В первый раз я даже не услышала, а только почувствовала выдох, потом он сказал вполголоса, и уверенность каждый раз крепла: "Ты и Кит. Я все понял. Ты и Кит, что, не так?!" - каждый раз все громче, наконец, стало слышно всем - и образовалась абсолютная тишина.
    "Вы знаете, Ася, что она и Кит..." - "Мне это не мешает", - отрезала Аська, не оборачиваясь.
    Несильно она была пьяной, а изображала из себя черте что, еле держалась на ногах. Но ответила мгновенно, как сидела с готовым ответом.
    - Собирайся, - взревел Алешка, - мы отсюда уходим!
    - Мы отсюда никуда не уходим, уходишь только ты! - Я грубо захохотала, так, что резануло в горле.
    - Раз, два, три! - Ты еще очень сильно раскаешься в этом, ты еще очень-очень пожалеешь. Отольется, ох, отольется!.. - он в последний раз, до крови, сжал мне пальцами руку и неожиданно бросил ее так, что я ударилась ладонью об острый угол, но он даже не взглянул. Обвел всех ненавидящим взглядом и вышел.
    Я сразу же почувствовала себя свободнее. Пази все еще продолжал хохотать, приглашая и других поучаствовать в его триумфе. Васька тоже посмеивался. Я наступила ему на ногу: "Я у тебя просила защиты, все тебе откровенно рассказала, а ты глумишься!" "Тебя никто не просил откровенничать", - буркнул Шахматов, но смеяться перестал, отвернулся и стал оценивать на шахматной доске позицию белых.
    - Но там же был милиционер! - вдруг вспомнила я. Мне даже никто не ответил. Только медведь-Пази развел руками сквозь смех, дескать, мало ли милиционеров.
    - Ну, был какой-то посторонний милиционер... Может, он там живет или в гости приходил к своей бабе...
    Фимка сдернул маску и забросил ее наверх, на развесистые оленьи рога на стене, туда, где качался Любкин зонтик. Лицо его еще несколько секунд сохраняло форму маски, но он повертел головой, и оно расправилось. Любка тем временем съезжала по стене на пол, хихикая. Ей совершенно нельзя пить, она пьянеет от наперстка. Это не очень профессионально для актрисы.
    Сейчас начнутся концерты - будет бить стекла и лезть исповедоваться. Любка хихикала и продолжала бормотать.
    - Он теперь сделает все, что мы попросим... Знаешь, Нестеров, отведи-ка ты меня в ванную... А я люблю военных... - ни с того ни с сего очень чисто пропела она и добавила басом: - ...военные душки... - и закашлялась.
    - Дай ей по щекам! - предложил Шахматов. Ася снова подняла глаза и очень коротко на него посмотрела. Шахматов спасовал и отвернулся.
    Кит с отвращением взял Любку под руки и поволок в ванную, ноги в сапожках волочились у нее по полу, ей было очень весело и радостно представляться. Ася проводила их глазами и сказала Гришке, сквозь зубы и очень зло: "Сделать-то он, конечно, тепе'гь сделает, что может. Машенькину маму уже п'гипугнули, что за дачу ложных показаний ее посадят..."
    - Ну, слава Богу! - сказал Гришка.
    - Что вообще представляет из себя эта Машенькина мама? - Какая-то климактеричка...
    - Теперь нужно как следует напиться и Нестерова напоить - за счастливое освобождение!
    Какое счастье! Все пляшут и поют! Никто никого больше не изнасиловал! Я увидела, что Ася продолжает что-то зло шептать на ухо Липовецкому, и прислушалась.
    - ...деньги взял, но очень ст'ганно себя ведет. Что-то недоговаривает. Говорит, что сделает все, что в его силах, но он тоже не Бог. И на что-то намекает. Говорит, что есть еще данные, которые он блокировать не сможет. Фигу'ги-гует какая-то А'гина Левич. Или заявление от нее. Спрашивает, не знаю ли я такую фамилию, и посмеивается. Деньги, сволочь, взял. Ему, в основном, моя кожа понравилась...
    - Левич или Ревич? Неужели Ревич? - у Доральда была сестра Арина. Я рассмеялась и даже присвистнула. - Вспомнили! Арина Ревич умерла лет десять назад, Аська ее в глаза не видела, еще маленькой девочкой, от чего-то, типа лейкоза. Она совсем была маленькая девочка - лет тринадцать, даже для наших "бойцов" это возраст малоинтересный.
    - Иди, звони Доральду, - сказал мне Гришка, я с недоумением на него смотрела.
    - Доральд? Он никогда...
    - Иди, звони!
    Я с раздражением встала. Не знаю, как могла всплыть Арина Ревич, если это вообще о ней речь, но это не Доральд.
    - Киту пока не говори, чтобы он не бесновался.
    Первый раз было занято, а потом я сразу наткнулась на Доральда. Он очень обрадовался моему звонку. И поскучнел, когда понял, что я звоню по чужой просьбе. Но приехать обещал. Это еще ждать час. Я вспомнила, что Лена просила меня дошить штормовки, снова поднялась наверх, в мансарду, и села за "Зингер". Фельдшерица на "скорой", с которой я часто дежурила, правильно мне говорила, что женщине нельзя учиться шить, "как начнете, так и будете всю жизнь шить". Но меня никто не учил. Я всегда умела шить лучше мамы, еще даже когда домоводства в школе не было. Мама у меня, в основном, в высшем смысле - "строчит пулеметчик про синий платочек, что был на плечах дорогих"... - шить моя мама не умеет. Умеет она про "отзовистов" и "ликвидаторов". В жизни это никому понадобиться не может. Так-так... Зря я "реглан" сделала: возни много, а "плечи дорогие" получились очень покатыми. А из наших мужчин нужно лепить героев, а то они все выглядят как сыновья матерей-одиночек. Ответчики за Россию: придумывают себе наглый лубок, в который немедленно начинают верить. Ленька Арьев притащил к нам вчера огромную банку, "иваси пряного посола", и начал ее папиным кортиком открывать, приговаривая: "Мы умрем, как пехотинцы, но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи" - а у самого руки от нетерпения дрожат. Очень на них папин кортик действует. "И красная кровь не нужна ли республике иль королю?" Жалко, что у них никакого выхода нет - только играть в покер и приставать к чужим женам.
    Хорошо здесь, мне такой мансарды не хватает в доме, чтобы можно было от всех скрыться. У ребят это тоже единственное человеческое место в квартире. Гришка выложил пол грубыми овчинами, зимой окна леденеют, а от струганных деревянных стен, от развешанных пучков каких-то лечебных трав, от чесночных кос, от ниток белых грибов по углам, от ожерелий окаменевших баранок идет сухое ароматное тепло.
    В комнате о чем-то еще спорили, но мне даже слушать не хотелось. Аська стояла напротив приоткрытой двери - я вертела машину вхолостую и ее разглядывала. Она замерла у стены, готовая в любую минуту исчезнуть... Узкая щиколотка под прямой фланелевой юбкой. Блузка "на размашечку" с торчащими ключицами. Непонятно, как эти ключицы совмещались с такой нарядной грудью. Подчеркнутая симметрия тела: широко расставленная грудь, широко расставленные зеленые глаза, всклокоченные пепельные кудри и удавочка турецкой бирюзы на открытой шее. Я не видела слабых мест. И только горький ореол вокруг губ вместе со щелью между передними зубами производили эффект какого-то скомканного сладострастия. Живешь себе, живешь, а на тебя припасена такая Асенька - и вся жизнь летит в тартарары. А теперь ты пытаешься объективно к ней относиться. Пора было вшивать молнии. Кто-то их купил поразительного цвета, наверное, в отделе белья для девушек, еще одна какая-то подводная шутка. Мимо двери прошел Герка, я его окликнула: "Герушка, в куче барахла есть сетка с бутылками, налей мне чего-нибудь. Там должна быть рябина на коньяке"...
    Коньяк нехорошо ударил в голову. Мне было скучно жить и страшно в себя заглядывать. Что мне эта Ася? Не Ася - так другая. Просто я думала, что я спрячусь за Андреем от жизни. А он не спрятал и сказал: "Живи сама". Сама. А саму меня утягивало обратно, в бездну.
    Я легла на овчину и вытянулась. Подкова, которую снимал Алеша, повисла криво. Кривое счастье... Надо спросить у Гришки, где он достал подкову... Было трудно привыкнуть к тому, что всю Гришкину квартиру заполонили доставшиеся по случаю доски, брусы, фланцы, куски дверей, плинтуса и листы фанеры. Все это было свалено вдоль стен, и из этого хлама Гришка собирался превратить квартиру в сказочный дворец. Но эта творческая напасть случалась с ним редко, обычно после ссор, когда жизнь становилась невыносимой и Лена с детьми отправлялась ночевать к знакомым. Тогда Гришка переставал убираться и подметать, начинал искать растерянные струбцины и рубанки. Пол по колено покрывался радостными стружками, но доски, свежей, как деревенская свадьба, хватало, чтобы обить очередную треть стены, и это настраивало Гришку на возвышенный лад. Лена, возвращающаяся мириться, обычно заставала его за беседой о жизни в лесу, о занятиях сельскими ремеслами, ульях - и еще недели две дети играли стружками в "Новый год", а Лена ходила, зажмурившись, стружки деликатно не убирая, чтобы Гришке не померещился укор. Я постепенно засыпала.