Соотечественники

Глава тринадцатая

ОТ АННЫ

Век восемнадцатый, актеры играют прямо на траве.
Б. Окуджава

    - Еврейских - шмеврейских! А сколько татар крестили? Или тунгусов? Кого эти мелочи интересуют? Исторический процесс. Из чего-то же должна получаться русская нация. Шесть процентов одних да девять других...
    - И шестьдесят девять третьих!
    Я ношусь по чердакам, а эта сволочь сидит здесь как ни в чем не бывало и беседует про евреев с Шахматовым, который не может запомнить слишком много сразу. И не удосужиться мне позвонить. Прекрасно. Замечательно. Он меня не бережет, и я никого беречь не собираюсь. "Брысь!" - Зоологический парк. На голову прыгают тощие сиамские коты. Пес их дурацкий, только войдешь, начинает сразу лапать, будто я ему невестка. В жизни никто не скажет "здрасьте". На трюмо у входной двери Фимка Пази и "Сорока" Сорокин колошматили по шахматным часам и "до флажка" таскали по доске двух ошпаренных коней.
    Разговор в комнате прекратился, и аудитория лениво развернулась ко мне. Паузу я выдержала прекрасно. Теперь моя игра. Я хочу, чтобы меня слушали. Боком ко мне, на круглой стиральной машине, перед тремя Гришкиными детьми сидел Нестеров и показывал им фокусы. На полу холмами и кучками было выложено полтора миллиона предметов - все, что мы собирались брать с собой на море: спальники, палатки, крупы, бутылки, два мешка картофеля, словари, лопаты, кружки. На словарях стоял возмущенный Гришка с волосатой грудью, в широких трусах с цветочками.
    - Как дела? - спросила я. - Нестеров! Какой сюрприз! Разве тебя еще не посадили? А как здоровье Аси?
    Кит сделал руками несколько широких пассов и вытащил из стиральной машины черного кролика величиной с пушистую рукавичку. Дети и Лена восхищенно застонали. Фокусы он показывает. Думает, что я его не достану.
    - Как здоровье Аси? - повторила я. - Знаешь, я решила, что это была отличная идея: пропустить ее через милиционеров. Только как бы потом она нас всех не перезаразила. Можно устроить такой тест: пропускаем ее через следователей и потом смотрим, останется ли к концу месяца среди нас хоть один человек, не охваченный вендиспансером.
    Леночка вытолкала детей в соседнюю комнату.
    - Мадам, отключите вибратор, - сказал Пази и расхлябанно пошлепал себя по губам. Я напряглась и впилась глазами в Нестерова. Он смотрел на меня с сочувствием и не сердился. Мне показалось, что он не понял, почему я пошла вразнос. Герка рядом со мной выпучил глаза, открыл рот и высунул восторженный язык.
    Тогда я с опозданием поняла, что Герка меня разыграл. Очень тонко. Он рассчитывал, что я промолчу.
    Пока мы с Геркой переглядывались, хлопнула входная дверь, и Алешка с торжественным видом внес в квартиру торт. У меня сразу заныла печень. Алешку придется принести в жертву. Не хватало, чтобы он тут всех поубивал. Кит его не любит. То есть он Алешку органически не переносит. Я приняла в руки торт, прижала Алешку к стене и погладила его по груди: "Уйди, пожалуйста, домой!" Он посмотрел с изумлением, но все-таки ушел. Тогда я выдернула из-под Шахматова пуфик, поставила торт на пол и с размаху на пуфик села. Под Шахматовым таких пуфиков было пять. Все покачали головами, но никто ничего не сказал.
    - Да, - продолжал Гришка, - а что я ни в одну кардиологию устроиться не могу, это тоже справедливо? Кто от этого страдает?
    - Там и так одни евреи, - крикнул Фимка. - Я не говорю "справедливо", я говорю - "логично".
    - Плата евреев за их пролетарскую революцию, - перебил его Шахматов.
    - Ты прожуй огурец и подумай. Ленка, чтобы ты больше до Нового года не скормила им больше ни одного огурца! Пестель тоже еврей? Ты послушай две вещи: ты валишь все на евреев и свой русский народ низводишь до стада баранов...
    - Любой народ - это стадо баранов.
    - Это как сказать. И второе: ты что, считаешь, что я меньше русский, чем ты или Волкова? Ты ее запихни в другую страну, через месяц ее от любой шведки будет не отличить. На тортике будет надпись на другом языке.
    - При чем тут торт, ты относись к жизни, как к явлению...
    - Ленка, ты готовь чай, ты его не слушай. На тортике все правильно написано.
    - Обиды значения не имеют. Дано: евреев никуда не берут. Причины: или мир плохой, или евреи недостаточно хорошие. Или и то и другое.
    Пока Шахматов говорил, Гришка старательно на меня не смотрел. Он единственный не простил мне мою выходку и что-то затаил.
    - Какая разница, кем был Пестель или Ломоносов, может быть, их вообще не было...
    - А вы слышали, что Ганнибал был марокканским евреем, - сказал Сорокин, - то-то я всегда удивлялся, что негра родственники приезжали выкупать.
    - Мое личное мнение, - сказал Васька, задумчиво развязывая веревочку на коробке с тортом, - что евреи все эти тысячи лет что-то серьезное нарушают, и за это их наказывают.
    - А за что наказали Христа?
    - Ты не используй Христа как обоюдоострый меч, если евреи его не признают, то и аналогии неправомерны. Что за вера в Бога, который только награждает? А наказывает не Бог, наказывает "плохой жлоб". Наказывает тот же самый Бог.
    - Ты еще увидишь, во что вся ваша ср... математика превратится без евреев. Такое будет убожество, что смешно слушать. Васька обреченно махнул рукой, а потом вдруг заискрился и сказал:
    - Ты же говоришь, что Николай под пытками крестил сто тысяч мальчиков, вот их внуки на матмех поступать и будут. Ты ведь тоже женился на русской. Подожди, ты еще своих детей на Фонаревых перепишешь. Или ты их евреями собираешься записать?
    - Ломоносова была фамилия Ораниенбаум, - сказал Фимка. Он со своими шутками сидит у всех в печенках. Ложишься спать и никогда не можешь быть уверена, что он не окажется под кроватью.
    - А справедливость - это понятие не творческое, а регулятивное. Введено для нашего удобства, - Васька наконец развязал торт и ковырнул его огрызком огурца.
    - Князь, а ты не боишься, что у тебя жена - тоже николаевская крестница!? - предположил, улыбаясь, Герка. - Что-то она у тебя странной масти. Все посмотрели на Таньку.
    - Ты ее не пачкай, - Гришка все еще балансировал на словарях польского языка. - Выяснилось, что она теперь монархистка. Глядишь, и твоего дебила приставим к делу. Дадим ему министерство. Осилишь, Шахматов? Только где вы возьмете царя? - Гришка поскуливал от смеха.
    - Жив законный наследник престола, - серьезно ответила Танечка Шахматова.
    - Где же это он жив?
    - Он жив в Испании.
    - Так он же по-русски не умеет.
    - Не волнуйся, сколько нужно он умеет. Думаю, что не хуже тебя.
    - Они и раньше все были немцы, - задумчиво доложил из коридора Юрка Сорокин. - Пришлите кусочек торта.
    - Ты играй, - недовольно проворчал ему Фимка. Фимка проигрывал уже семь рублей.
    Ко мне никто не обращался, но я просилась обратно, как нашкодивший пес. Вовремя я остановилась с этим вендиспансером. Голову могу дать на отсечение, что сейчас все про себя домысливают, сколько будет "не охвачено". Я сходила на кухню за ножом и стала делить торт. Три куска с вишенками - детям. Четвертую вишенку, так и быть, съем сама. Еще было двенадцать человек, и двое должны приехать. Кроме наших, в гостях был Гришкин брат из Архангельска, который собирался ехать вместе с нами на юг. Он сидел на спальнике и что-то выковыривал гвоздем из щели в полу. И Саня Ланской придерживал за джинсы свою новую пассию, близорукую девочку под толстым слоем ретуши, переводчицу из "Интуриста". В прошлый раз она легко развлекла компанию занимательной темой - наши молодцы все замерли, как камышовые коты, - историей потери, цитирую дословно, "foolish virginity". Ей дали в "Интуристе" группу, состоявшую из одного молодого "штатника", с которым она в номере очень невинно целовалась. Но оторвавшаяся бретелька от лифчика у нее была заколота английской булавкой, обнаруживать такой позор перед иностранцем не хотелось, и лифчик она малодушно сняла. И так далее. Разговор тогда шел о неожиданных поворотах судьбы, и иллюстрация получилась очень удачной.
    Моралист Саня дотронулся до моей руки и показал, как Герка с этой Машенькой усаживаются в хромое кресло в углу, за шифоньером. Герка весит под сотню, и не с каждой девочкой его можно в одно кресло усадить. Девочка запрокинула голову, и Герка ей закладывал завиток за ушко. Мочка уха отсвечивала сочным поросячьим румянцем.
    - Уводит прямо из стойла, - сказал Саня, ни к кому не обращаясь.
    - Дело молодое.
    Дело, конечно, молодое - это он прав. Пора и мне было с Нестеровым заговорить. Я начала делать ему знаки, но он в мою сторону не поворачивался. Напряжение в комнате после еды немного спало, только Гришка с Шахматовым продолжали лениво доругиваться.
    - ...И напрасно ты думаешь, что они там глупее тебя: и Суслов, и Андропов, и даже наш этот Романов. Неуправляемая страна. Никто ничего с ней не может сделать. У них, может быть, неинтеллигентные морды, но ...
    - Жопы с ушами, - сказал Сорокин.
    - Романов все-таки похож на человека, - засмеялась Санина переводчица, - когда он стоит на мавзолее, то я могу поверить, что он сейчас слезет и уйдет домой. У остальных такой вид, будто они там всегда живут.
    Кит посмотрел на переводчицу и снова отвернулся. Все, что нужно, он уже увидел. Она сняла свитер и завязала ковбойку на плоском загорелом животе. Мне еще не пришло в голову узнать, как ее зовут.
    - Людям нужно вернуть веру, - сказала Танечка Шахматова.
    - Людям нужно жрать водку и блевать в канавах. Все, чего ты своим православием добьешься, - это что он еще больше будет винить жидов и кричать, что "я, бля, русский". Ты не забывай, - Гриша ткнул пальцем в лежащую на шкафу икону, - что Христос свое учение предназначал для одних евреев. "...Не кормят собак, пока дети не накормлены"!
    - Этого нет!
    - Этого есть. Ты невнимательно читала, и кто это вообще выдумал про русский народ - "богоносца и мессию"?
    - Если есть, значит, это правильные слова, но я не могу понять еще, что это значит.
    Гришка только руками всплеснул и, обращаясь к Ваське, пропел ужасным голосом, растягивая майку в стороны и нелепо пританцовывая: "П-а-руччик Г-а-ли-цын, г-а-товьте п-атроны, карнет Абаленский налейте вина. Прокакали Россию бесам, и теперь нужно на кого-нибудь свалить. Ну, Танька-то окончательно поглупела, ей уже снится, что таджики за завтраком говорят по-русски, но ты-то ведь понимаешь, что русских скоро всюду будут резать".
    - Чего же ты не уезжаешь? - спросила Танечка удивительно сладко.
    - Да брось ты меня на ворованой финской земле этим попрекать.
    - Так я же за это воровство несу ответственность, а ты не хочешь.
    - Конечно, не хочу.
    - Чего же ты не едешь?
    - Не хочу. Устроили международную торговлю евреями, и я не хочу в этом участвовать. Я - заложник.
    Танька задумалась, а потом начала медленно выговаривать: "Тебе придется понять, что православие - самый глубокий и честный путь. Ты, как человек неверующий..."
    - Я не неверующий. Прошу не путать. Я не верю, что Богу важно, двумя или тремя перстами ты себя крестишь.
    - А кто же ты? Над иудаизмом ты смеешься...
    - Попроси его раздеться! - тяжело сказал Кит.
    - Все равно. Над иудаизмом ты смеешься, в Израиль ты не хочешь.
    - Я ущербный агностик, - грустно сказал Гришка, - но в иудаизм я тоже не верю, он морально устарел.
    Гришка потерял нить, недоуменно остановился и пошел к телефону. Звонили Киту. Гришка принес аппарат и поставил Киту на колени.
    - Да... кто-то из них... зачем ты вообще туда потащилась?... не терпится?... Все молчали и его слушали.
    Он еще продолжал говорить, но очень тихо, слов было не разобрать. Васька показал на него глазами и предположил: "Может быть, денег мало? Саня, похоже, что придется добавлять..."
    - Вынешь с текущего счета, - послышалось из коридора.
    - Вы понимаете, что я могу вынуть? Прямо сейчас, - ответил Ланской, - не для тебя морду ростил.
    - Да, Саня, если ты настоящий друг, теперь тебе не судьба уехать, - подморгнул ему Пази.
    Саня и так не скоро соберется. Его пугает необходимость работать за границей на эмигрантских работах, и, кроме того, родной брат написал ему из Нью-Йорка, что "с этим очень плохо". А Саня говорит, что если ограничить себя эмансипированными эмигрантками из Черновиц, то у него могут развиться комплексы. Но упоминание о его деньгах Саню развеселило, и он достал из портмоне свою бритоголовую фотографию из старого паспорта по справке, с которым его брали на работу только на овощные базы, и торжественно поднял ее над головой.
    - Ланской на свободе! Вы должны обратить внимание, что все сколько-нибудь уважаемые люди провели часть своей жизни в заключении. Если трахать школьниц на халяву, то теряется половина прелести.
    Бедная Машенька! Она не очень внимательно слушала, но я все-таки пнула Ланского ногой. Скажет тоже, "прелести".
    - Но, может быть, подойти к делу с другой стороны... - сказал Ланской.
    - Да, - сказал Герка, - может, подойти к делу с другой стороны, может быть. Киту и Машеньке Решетниковой расписаться. Ведь по самым гуманным в мире законам не является преступлением сожительство с собственной...
    - И с не собственной, - пророкотал Ланской.
    - На ком ваш Кит еще не расписался? - сдержанно хмыкнула девочка из Интуриста.
    - Каждому овощу свое время, - назидательно шепнул ей Саня. "
    Что ты ей шепчешь?" - спросил Герка, он тоже слышал. Мне нравится в Герке, что он ничего не пропускает.
    - Да у Кита такое паблисити, что у моей девушки начинается...
    Машенька сидела пунцовая. Герка и Ланской шептались за моей спиной, и у меня тоже вспыхнули уши.
    - Кит же не бабник, он большой целитель душ! - поулыбался Герка и громко продолжал: - У меня есть знакомые в Кировском загсе - за четвертак их запишут за два часа.
    Я как-то не учла, что Кит и Ася могут быть не зарегистрированы. Интересно, как у них записана дочка. Может, мне "по-честному" выйти замуж за Кита? Новый поворот. На секунду голоса стихли, и из соседней комнаты высунулся Гришкин сын Сева. Я могу дать руку на отсечение, что сидит под дверью и подслушивает.
    - Это правда, что вы Дашу с собой не берете?
    - Дуй отсюда, узнаешь все у Даши. Иди лучше с сестрами прогуляйся.
    - "Темная ночь"... - запел он со значением. На улице, действительно, уже стемнело. Начались неожиданные провалы времени.
    - Ты за луну или за солнце? - спросила меня конопатая Севкина сестра. - За солнце - за пузатого японца, за луну - за советскую страну.
    - Яня, - недовольно сказала ей Леночка, - ты про солнце уже пятнадцатого человека спрашиваешь.
    Прошло полчаса, пока Нестеров понял, что я ему делаю знаки. Уже все заметили. Непонятно, от кого уже было скрываться. Я поднялась по ступенечкам в мансарду, и через несколько минут он ко мне демонстративно постучался и так же демонстративно щелкнул английским замком.
    - Чем обязаны такому вашему вниманию?
    - Иди к черту, хватит кривляться. Ты был сегодня дома?
    - Нет, я ночевал...
    - Мне неважно, где ты ночевал. А что, тебе Шахматов разве ничего не сказал?
    - Да или нет?
    Нестеров многозначительно поднял глаза к потолку и развел руками.
    - Иди хоть поцелуемся.
    - Полная квартира людей... Это тебе Аська звонила? Что она говорит?
    - Легла на амбразуру. Александр Матросов!
    - Ты о чем? Ну, что ты молчишь как истукан?
    - Именно об этом. Ты все очень правильно угадала.
    - Врешь, не может этого быть. Ты сумасшедший! Ты так думаешь, потому что я сказала? Меня Герка сорвал, и я молола чепуху. Я уже ничего не помню. Но ты же не знаешь главного! Что у тебя опечатана квартира!
    Кто-то повернул ручку двери, а потом стал ее раскачивать и сильно дергать.
    - Кто там?
    - Анночка, это я.
    О Боже, опять принесла его нелегкая! За дверью чувствовалось волнение и шум. Замок поддался и вылетел из стены с шурупами под рев и улюлюканье: кроме Алешки в комнату рвалось два карнавальных медведя с оскаленными гуттаперчивыми мордами. Они хватали Алешку снизу за ноги и орали: "Отдайте женщину снов!" Алешка озлобленно отбивался каблуками. Наконец он вошел, совершенно белый от злобы. "Лучше бы они в шахматы играли!" - сказал он.
    Тут я вспомнила, что ни одного раза не слышала, чтобы Алешка разговаривал с Китом или даже к нему вслух обращался. Мы с Китом стояли и терпеливо ждали. Или он хочет говорить через переводчика? Сорокин и Пази все еще лежали на пороге и рычали, по краям масок сверкали отвратительные белые клыки. Я тоже играла в школьном драмкружке, но тогда не было таких масок.
    - Что тебе от нее нужно? - глухо спросил Алешка.
    Кит неожиданно в ответ очень весело и легко рассмеялся. - Все, до чего ты дотрагиваешься, превращается в грязь. Кит ждал, что последует дальше: Алешка снял со стены подкову, но ничего с ней не сделал - ни разогнул, ничего - только вытер пыль и повесил обратно на гвоздь. Они оба стали мне удивительно противны. Я начала бочком подбираться к двери.
    - Если ты до нее пальцем дотронешься, я тебя выброшу в окно.
    - Это было бы даже интересно, - вежливо ответил Нестеров.
    Я увидела, что народ стоит в прихожей, и услышала Любкин голос. Значит, они приехали.