Соотечественники

Глава двенадцатая

ОТ АННЫ

    К одному из бесспорных Алешкиных достоинств относится то, что с ним удобно вместе идти по улице, он легко подстраивается под мой шаг. Моего отца всегда раздражало то, что мама за ним не поспевала и всегда забывала, под какую руку его можно держать, чтобы не мешать отдавать "приветствия". Грустное признание: я из семьи потомственных морских офицеров, "офицерская дочка". В военного моряка, при удачном стечении обстоятельств, я могла бы даже влюбиться - они не вызывают у меня такого стойкого отвращения, как все другие военные. Офицерские дети - это самый неблагополучный контингент, основной фонд красного декадентства. А вот в Алешке декадентства нет. Он из баптистов. Или из сектантов, я их не очень различаю, не из "хлыстов". Мне перед ним немножко стыдно, и жалко его - невозможно ведь вообще никак не относиться к человеку, за которым ты замужем. Я могу ему иногда даже сказать "очень люблю", и во мне при этом ни одна клетка не протестует: приставленное к "люблю" слово "очень" делает все выражение спокойным, умеренным и пристойным, то есть полностью лишает его смысла. И еще одно Алешкино достоинство - в том, что его ни с кем мне не нужно делить...
    - Тоже нет? Попробуем в "Филипповскую".
    В четвертой булочной нет тортов. Алешке приспичило в конце воскресенья найти бисквитный торт. Мы все шли и шли, он мне что-то рассказывал, и было уже поздно говорить, что сегодня к Липовецким идти не следует. А брать его с собой было просто самоубийством. И ничего не придумать, и ноги - чугунные. Перед последней булочной я не выдержала: "Знаешь, если ты сегодня услышишь что-нибудь неожиданное, обещай мне, что ты не будешь это там выяснять..." Алешка замолчал. Я думаю, что ничего хорошего он про себя не подумал.
    Все-таки не совсем же он болван, чтобы мне до конца доверять. Очень окольным путем вся история всплывает наружу. Какую-то неведомую идиотку ставят в ночную смену, и дальше все нити начинают расползаться, как тараканы, и даже себя я уже не в состоянии контролировать. Пойти завтра к следователю и сказать, что в ту ночь Кит был со мной.
    Принести вещественные доказательства. Не знаю какие. Анализ мочи. Очень противно, но, видимо, все равно идти придется. Интересно, где будет жить Аська, пока все не выяснится. Не может быть, что только за йогу и за это высосанное из пальца изнасилование станут опечатывать квартиру. Что-то было. Но даже самые смелые мои предположения натыкались на стену неверия. Наркотики? Бриллианты? Не может быть - хоть убей, не может. Скорее всего, какая-нибудь антисоветчина. Больше быть нечему. Со мной никто не делится потому, что мне это не интересно. Я не настоящий интеллигент, я ни с кем не хочу бороться. Когда со мной говорят о диссидентах, я могу слушать и думать при этом, что нужно распустить мохеровый шарф и достать на Кондратьевском рынке простую шерсть похожего цвета, чтобы свитер получился пушистым. Может быть, это звучит цинично, но я не вижу большой разницы между демократическими странами и таким свинюшником, как у нас. Если Бог есть, то во всем есть какой-то смысл и разницы нет, а если Бога нет, то тем более все сводится к тому, в какой стране удается вкуснее покушать. Кит это называет откровениями слабого девичьего ума. Пусть застрелится, я ему тоже свои тайны не поверяю. И никому другому. Но это тяжело. Обязательно нужно иметь человека, которому можно поверить тайну. "Подружку". Последняя моя подружка кончилась в седьмом классе. Я иногда встречаю ее на улице и восторженно визжу. Но дальше кофе с пирожными мы с ней не заходим. Когда-то были мои личные ленивые отношения с Гришкой и с Леной. Они распределились втроем с Андреем в Малую Вишеру, и я таскалась туда по воскресеньям с маленькой Дашкой. За зановесочкой ночевала, в физиотерапевтическом кабинете. "Подружкой" мне был скорее Гришка. Лена - человек тяжелый. У нее всегда на все свое категоричное мнение, которое она старается не высказывать, но достаточно и того, что она его имеет. Из Малой Вишеры Андрея перевели в областную хирургию, а Липовецкие пустились в брачные аферы и, в конце концов, получили ленинградскую прописку и вот эту квартиру с Мариинским театром из окна. Постепенно ее превратили в проходной двор: Гришка открывает ночью не глядя и, не здороваясь, скрывается в опочивальне. Приходят неизвестные мне люди, поиграют в карты и уходят. Чьи-то знакомые. Наша компания - это такой разросшийся организм - каждый в ней значит разное, но незаменимых людей нет. Начиналось все когда-то с совместного поддавона и флирта, и если бы компания состояла из таких людей, как я, то давно бы все распалось. Но Кит или Гришка - люди другие. И окружающая жизнь от них сильно зависит. А я среди них - это "народ", который в расчет не принимают, но он тоже нужен, и иногда им можно даже вдохновиться. Сюда же, в эту нервную обстановку, к Лене привозят больных детей. Тем, кто приходит второй раз, Лена преподает курс дикой педиатрии. Типа того, что кислород - это яд, дышать вредно, а от простуд к ногам прикладывать толченый кирпич. Сидеть в скипидарной ванне и жевать петрушку.
    Гришка ее ругает оптимистичной дурой, он не верит, что "родителей" чему-нибудь можно научить. Через день они уже от головы и от живота дают ребенку "тетрациклин" и отпаивают жирными бульонами. У Лены было страшное детское отделение в Вишере, не хочется вспоминать. Таких запущенных детей привозили из деревень, таких уже синих... Лена говорит, что, потеряв в отделении первого ребенка, она за одну ночь стала другим человеком. Не то чтобы черствей. Педиатру профессиональная черствость не нужна. Вот если мне умирать с каждой своей больной, то надолго меня не хватит. Делаешь, что можешь, и отстраиваешься. Было. Умирала. Сейчас я могу отпустить себя на десять секунд: рак - ну, рак, смерть - значит, смерть. Бог дал, Бог и взял.
    - Купил? Покажи. Неужели это можно есть? Какой жирный! Гришка потом эти розы намазывает на булку.
    Я не циник, я просто устала. Все эти снобы фиговы, мои друзья, с "большевиками не сотрудничают", а на неработающих врачей смотрят как на отбросы человечества. При этом им самим никто не мешает пойти работать санитарами, ну хоть бы в детское отделение. И зарплата санитаров и врачей не очень отличается - все равно раздашь долги и остается треть того, что нужно на жизнь. Как-то все выкручиваются. Гришка вот мотается летом по стройотрядам, зарабатывая себе на зиму. Я этого счастья хлебнула, когда моей дочери был один год: в маленьком поселке, на границе с Монголией, Андрей работал плотником, а по вечерам вел прием в деревянной больничке. Меня он взял с собой неохотно, и комсомольской романтикой там не пахло. Я была влюбленной идиоткой и смотрела на него дрожащими глазами, но работать рядом с ним и Гришкой тяжело. Не выдерживаешь. Они оба пропитаны таким хроническим юношеским максимализмом, застарелым, неуместным, особенно сейчас. Мы современные люди. Современные женщины. Я уже не знаю границ, которые я не могла бы переступить.
    Мы со своим замечательным гостинцем из маргарина уже почти добрались до цели: перед дверью кто-то повизгивал и курил. Это "кто-то" я внимательно осмотрела со всех сторон. Та самая девочка. Еще та девочка. Глазки пуговками и алый обсосанный ротик. Непонятно, кому может прийти в голову ее насиловать. Герка ее вовсю обхаживал и мял ручку. В таком приподнятом настроении я его давно не видела.
    - О! - сказал мне Герка. - О! Кто к нам идет! И кого мы все нетерпеливо ждем. И как, заметьте, вовремя. В тот самый миг, когда Кит Нестеров нам поведал всю правду.
    Я стояла как стояла. Пол начал уходить из-под ног. Я даже не сообразила сразу, что Кита не посадили: Асмодей во всем блеске скакал передо мной на оранжевом коне, хлестал меня бешенством по глазам и расцвечивал картины страшной мести. Отлично. Отлично. Будем все говорить только правду. Я его уничтожу сама, своими собственными руками. И сейчас же. Алешка около самого входа засуетился и успел меня спросить смущенно: "Слушай, Анночка, о чем это он говорит? Подожди, я докурю". Но я не ответила и вслед за Геркой вошла в квартиру.