Соотечественники

Глава одиннадцатая

ОТ АННЫ

    Я бросила взгляд на уличные часы - минутная стрелка сразу заволновалась, сделала два оторопелых прыжка и остановилась на без четверти три. В запасе у меня было два часа. Я посторонилась, чтобы выпустить из парадной милиционера, вежливо придержавшего мне дверь, за что я его одарила самой сладкой из своих улыбок. После работы на "скорой" я отношусь к милиции вполне терпимо, целыми ночами работаешь с ними бок о бок. Я ко всему стала относиться терпимее: к тому, что таскаешь носилки по таким средневековым лестницам, как эта, к тому, что дома без номеров и ищешь по сугробам нужный адрес часами. Носилки не развернуть, да еще больной съезжает вниз, прямо тебе на спину, тяжело до плача - "черные" лестницы - это воистину наказание Господне. И соседей на ней всегда мало. А у Нестеровых на лестнице даже днем темно - одни глаза кошачьи светятся. Я остановилась на площадке у маленького окошка и припудрилась. От меня здорово несло сигаретами, он не любит, когда я курю. Потом я перевела глаза на дверь, и у меня все внутри опустилось: дверь была опечатана. Я успела заметить сегодняшнее число и гербовую печать на сургуче и совершенно неосознанно побежала дальше, наверх, чтобы, если сейчас за мной следят, было видно, что "нет", я не в эту квартиру, я просто шла мимо. Над ними был еще один этаж, и дальше шел чердак. Судя по табличке, верхняя квартира была сильно коммунальной - я успела запомнить фамилию Кабалкин, к которому было пять звонков. Если остановят, сразу скажу, что была в восемнадцатой квартире у Кабалкина и не застала дома. И тут я сообразила, что должна сделать: дверь на чердак была приоткрыта - пройду через чердак и спущусь вниз по другой лестнице. Остановят - остановят. До работы дойдет - уволюсь. Чего я, собственно, лечу? Просто не хочется влипать ни в какие истории, никакого страха нет. Я прошла на цыпочках последние полпролета до чердачной двери, посмотрела вниз - лестница вымерла, не было ни души. Повернулась - и на чердаке сразу же столкнулась с рыжей рябой бабой, развешивающей фиолетовое белье.
    - Тебе чего?!
    - Мне девятнадцатую квартиру... - пролепетала я наобум, заискивающим голосом.
    - Откуда ты тут в доме девятнадцатую взяла? Где она тебе на чердаке возьмется? Да ты, небось, и сама все знаешь? Чего это ты запыхалась? Белья чужого надо? Я таких птиц видала...
    - Вы с ума сошли!
    - Я тебе дам "с ума сошла". Егор, держи ее! Я тебя, суку, в милицию сведу...
    Я побежала вниз. Егора я никакого не видела. Вроде бы за простынями там кто-то икал. Уже не скрываясь, выбежала через низенькую дверь, выходящую во двор, ни души, заставила себя не бежать, а просто быстро пройти двадцать метров, нырнула в соседний дом и вышла на Неву - я все еще не встретила ни одного человека. На часах было два пятьдесят - прошло всего пять минут этого кошмара. Метров через сто я позволила себе отдышаться. Ну и ну, ничего себе приключение! Теперь нужно выяснить, что же с Китом. Если его забрали, то зачем опечатывать квартиру, странная история. Надо всех срочно предупредить, чтобы, кроме меня, тут еще кто-нибудь не влип. Автоматы все, как назло, не соединяли, наконец я нашла целый, набрала Гришкин номер и, не дождавшись ответа, повесила трубку и медленно потащилась по набережной, к Литейному мосту: Гришке звонить было никак нельзя. Шахматов, наверняка, уже там. Как мне объяснить, почему я оказалась на лестнице у Нестерова, когда я ехала к себе домой и мы только что встретили Асю? Пока я шла, самое лучшее, что я смогла придумать, это вызвать к телефону Шахматова, как-то ему все объяснить и попросить, чтобы он никому не говорил, чтобы не дошло до Алешки. Пусть скажет, что он сам был у Кита и видел там печати. Я опять задумалась. Ситуация начала уплывать из рук. И я сейчас уступала еще одну позицию, но не сделать этого я не могла. Этого кретина поймают, и я всю жизнь буду чувствовать себя виноватой. О моих отношениях с Китом, видимо, знал Герка, по той простой причине, что мы чаще всего встречались у него в квартире. Сейчас я ни с того ни с сего взвалю все это на князя, который и своих-то тайн не хранит. Теперь считай, что все посвящены. Дело не в Алешке, но так не хочется посвящать этих уродов в свои дела... Я все-таки позвонила. Кита там не было. Шахматов долго слушал, что я лепечу. Что не хотела ему говорить, что поехала к маме и случайно зашла в Нестеровым...
    В трубке было тихо, он хорошо меня понял. В конце концов он спросил, чего же я все-таки хочу, и стало ясно, что я позвонила зря. "Не болтай никому про то, что я тебе сказала". Васька что-то в ответ промычал.
    Мне нужно было эту фразу повторять самой себе, а не Ваське. Сто раз кряду. Черт меня за язык дернул. "Узнай, что с Китом, и немедленно мне перезвони! Слышишь? Немедленно. Только мне, а не Алешке". "Мне столько сразу не запомнить", - сказал Васька и первым повесил трубку. Через пять минут я была уже у себя дома. Мне никто не открыл - это значило, что Алешка еще не возвращался и Дашка где-то шлялась. Я начала переодеваться, потом раздумала, стала ходить по коридору и ждать звонка. Если Шахматов позвонит при Алешке, то придется все ему рассказывать - пристанет как банный лист, начнет канючить, пока я все не расскажу. Меня раздражала неизвестно откуда взявшаяся обязанность перед ним отчитываться. И квартира как тюрьма. Тесная, темная. Кто бы знал, как я ее с детства ненавижу. Половину моей жизни в ванную нельзя было войти - по вечерам от воды начинало бить током. Монтер не верил и орал, что у него "в глазах телевизора нету". Пока не выяснили, что это воруют электричество внизу, в скорняжной мастерской. В коридоре двум людям было не развернуться. Дед набил квартиру мебелью до отказа. На грузовиках, наверное, свозил. Лучше бы он золото скупал. Ножки у всех столов разные. Мамины какие-то алкоголики чинили. У мамы были в кабале все районные забулдыги. Приходили, чувствовали, что дура и никогда не откажет. И деньгами никто не отдавал. Все чем-нибудь отрабатывали. Когда папа умер и денег стало меньше, это была целая проблема - отвадить их от дома. Вот уволюсь и начну продавать мебель. Отвезу все на толкучку и буду спать на газетах.
    Из длинного зеркала, установленного на коробящемся паркете в прихожей, на меня смотрела босая тридцатилетняя женщина в ядовито-зеленом плаще. Выглядела она еще неплохо, только глаза были напряжены и невеселы. Оставалось сказать, что ни добрее, ни лучше за последние пятнадцать лет я не стала. Хоть мама могла быть за меня спокойна - я была хорошо устроена. Уважаемая специальность онколога-гинеколога. Еще не старуха. Я еще влезаю в свои девичьи юбки. Когда я еду по эскалатору, на меня оглядываются старшеклассники. Просто нужно быть сдержаннее и себя постоянно контролировать. А расслабляться поменьше или в меру своих сил. Вот это, в зеркале, моя мера: циничная пантера, вызывающе руки в карманах. Десять лет как ветром сдуло. Стоишь, взъерошенная, и кажется, что все было еще "понарошке". Я выяснила за эти десять лет, что мужчинам в тягость, когда их любят, им это не нужно. И я больше не хочу быть ничьей половиной. Был человек, которого я никогда не прощу, помню, что Дашин отец. Даже имя вспоминать на желаю. И зеркало пусто. Из кухни показался крохотный серый мышонок, я знаю, что он живет за обоями, но у меня не поднимается на него рука. Нужно его тоже послать на Запад - нам тут скоро самим есть будет нечего. А потом я увидела, как открывается входная дверь и с целым ворохом пылающей рябины возвращается Алешка. И в зеркале снова всплыла я. Начала говорить, улыбаться. Раз Шахматов не звонит, Алешку из дома нужно было срочно уводить - по дороге что-нибудь придумаю. Алешка переоделся, и мы поехали к Липовецким. Даша нам попалась навстречу около самого дома. Если сегодняшний день не кончится полным крахом и мы все-таки поедем в отпуск, то я уже точно решила оставить свою дочь в Ленинграде.
    Через восемь дней мы собирались в маленькое каштановое ущелье, чуть южнее Сухуми. Подальше от осени и от жизни, прочь, "за скобки года". Весь прошлый отпуск мы с Дашкой там проскандалили. Был единственный спокойный день, да и то когда она с утра до вечера уходила с ребятами за вином в горы. Тогда я поклялась, что ее больше с собой не возьму - пусть поживет у мамы. Мамой она вертит как хочет. Та ее даже уроки делать не заставляет. Говорит, что девочка не Змей Горыныч, "головочка у нее одна", нельзя ее перегружать. Разве это нормально, что у девочки в одиннадцать лет нет ни одной подруги? Я в ее возрасте таскалась по помойкам с второгодницами, а эта - прилипнет ко взрослым и слушает разговоры, кто с кем спит.
    Я напомнила ей про уроки и про мусор, а она пробурчала в ответ: "... вырасти семь розовых кустов, перебери три мешка пшеницы, познай самое себя... Чао-какао!" - "Что ты там бормочешь?..." - но она уже скрылась в парадном. Лучше всего она была в первые минуты после рождения: голубок некрасивый появился, с хохолком, весь синий - чистый дух. "Тусся" - значит "тужься". И уроков на понедельник, наверное, нет. Зря я к ней пристала.