Соотечественники

Глава первая

ОТ АННЫ

    Дверь распахнуло сквозняком, и пока я пыталась догнать и собрать разлетающиеся со стола бумаги, я вдруг поняла, что такой сквозняк уже был. И был со мной. И квитанции из химчистки так же рвало из рук, комната от ветра вытягивалась в длину, такой же яростный поток наэлектризованного воздуха метался от стены к стене, к потолку, и все, до чего он дотрагивался на своем пути, зажигалось голубым и синим, потрескивало от разрядов и гудело. Я вспомнила ясно, как меня развернуло лицом к шквалу, в последний раз обожгло лицо, ладони, грудь подмороженными снежинками и исчезло.
    Буйство кончилось. Деревянный пол перестал петь и замолчал. И бури во мне на много лет стихли. Забываю себя. Хочется курить. Я закурила из любопытства, но эффект был неожиданным: это вызвало такое проявление окружающего мира и себя, такую четкость и легкость, что отказаться стало невозможным. Мне понадобились "тени" и губная помада. Зябну во сне. И кожа перестала отторгать колготки. Мне даже нравится элегантность своей ноги в тонком дедероне. Бездушная фикция. Голос сохнет. Покрываюсь броней. Но во мне остались слои, на которых еще можно отыскать крохи любви. Лучше туда не погружаться. Начинается уныние и темная тоска. И уходят все силы. А силы нужны на жизнь. Со своими раздвоениями я стараюсь бороться, и тема эта скучная. Про мои раздвоения соглашается слушать только мама, которой я стараюсь ничего не рассказывать, и мужчины, имеющие на меня определенные виды. Я вообще заметила, что большинство людей, в основном, интересуется кровавыми ужасами и сексом. Почему-то всех моих знакомых радует история о том, как сумасшедший изобретатель в приемной Академии наук отрезал голову секретарю Келдыша и, дико озираясь, кричал, что так будет со всеми, кто встанет на его пути, и скандал в Институте экспериментальной медицины, где освободилось место зав. лабораторией и старший научный сотрудник убил своего соперника, расчленил и сварил в эмалированном ведре с надписью "3-й этаж". Все любят слушать, как невеста художника Игоря Чернецкого заразила его гонореей за три дня до свадьбы, но Игорь относился к женщинам очень отстраненно и все равно на ней женился, потому что ей обещал. Пока в доме у Чернецких кипели страсти, его избранница - худенький бесцветный мышонок из Калинина - объясняла будущей свекрови, что она "с мальчиками баловалась и через штанишки заразилась", а надменная полька Ванесса Теофиловна Чернецкая не нашлась, что ответить на эти непристойные подробности, и, поджав губы, величественно удалилась. Мужчины, оставшись в нашем доме в одиночестве, с жадным любопытством листают учебники гинекологии, и вопрос, сколько крови женщина теряет в месячные, интересует их больше, чем даже подпольные антисоветские издания. Мне самой в четырнадцать лет, после того, как меня взяли на итальянский фильм "Ночи Кабирии", снилось, что я стала профессиональной проституткой и толстые дядьки с сизыми павианьими носами доводили меня до дерматиновых дверей своих квартир, откуда я, страшно стесняясь, сбегала.
    Но в обычной жизни люди убивают друг друга редко, и люди, которые умерли по моей вине, не приходят ко мне во сне. А последняя женщина, смерть которой я, видимо, ускорила, притащила мне за неделю до этого связку тараньки, и скорее этот факт всплывает у меня в памяти. И не каждый день знакомых художников заражают невесты. Никто никого не варит. А у меня перестало обмирать сердце, когда мужчины за моей спиной напряженно запирают дверь на ключ, и даже плечо перестало что бы то ни было чувствовать, когда с него скатывают бретельку. Каждый час уносит частичку бытия. Когда я по утрам осматриваю себя в зеркале, то это не вызывает у меня ни гордости, ни интереса. И я избегаю любых беспокоящих меня мыслей - и про любовь, и про смерть. Избегаю и боюсь их. И с отвращением отношусь к разговорам, особенно - к телефонным. Но в то утро мы проснулись именно от телефонного звонка. Вернее, я поняла, что Алешкина рука ищет на ковре телефон, и мысленно въехала вместе с ним в столбик пепла, который... Да, мы опять вчера поздно легли.
    - Але. Я вас слушаю.
    Алешка нашел трубку, но я понимала, что он преувеличивает: он еще не проснулся.
    - Але. Я вас слушаю!
    Сейчас он напряженно продирает глаз и выясняет, той ли стороной он ее держит. Голос его прозвучал поживее.
    - Ничего не слышно, перезвоните, - Алешка зевнул.
    Нужно было мне самой поднять трубку: наверное, это Нестеров. Я уже три дня жду его звонка, но ясно, что заговаривать с Алешкой Нестеров себя не заставит. Короткие гудки. Если сейчас не перезвонят, я снова усну. Я еще не просыпалась. Тонкая корочка осеннего льда отделяет меня от яви. И на этот раз я ускользну неузнанной. В полжизни назад. В полусон с цветными видениями. Я от всего защищена: телефон молчит, а подсознание копается в аналогиях и, где-то за синей лампой карантина по "свинке", услужливо подает мне сердитого отца. Он уже в форме, и в его четкий утренний график: семь - бритье, семь десять - завтрак, в семь тридцать из машины сигналит матрос с рыжими гвардейскими ленточками - в его четкий утренний график врывается нелепый звонок. Их знакомые так рано не звонят! Я еще без школьного передника, и меня срывает с места ужас! Я должна первой успеть к телефону! И я лечу в шлепанцах "на босу", а отец все равно сердится. Он мрачно ругает неизвестных хулиганов, но я все вчера видела: Сережа Космачев держал дверь, а еще кто-то, тот, кто сидит у окна на изрезанной третьей парте, смотрит классный журнал, который наша "учила" забыла на своем столе. Мы проходим со Светкой Мезенцевой по коридору и не смотрим: ну вот как можно не смотреть - так мы не смотрим, но я знаю, что на последней странице журнала они ищут мой телефон. Шестой класс. Я освобождена от физкультуры. Слава тебе, Господи! Ненавижу, когда девчонки осматривают меня в раздевалке. Цветные сны! Занудный фон уроков и то, из чего в действительности состоит школьная жизнь - соперничество с девчонками и "переглядывания" с мальчиками. Я хочу тут плавать. Не будите меня отсюда! Наш класс в зеленых маечках. Нас трое в классе, и мальчишки сдувают с меня алгебру. А утром они станут бесить папу своими звонками. Я разрешаю себе уплыть еще глубже. Там идет жизнь. Тaм страшно столкнуться лицом с мамой: она может заметить, что подкрашены глаза, что я всю ночь спала на ее бигудях и на мне туфли, которые разрешено надевать только на Первое мая. Мне еще предстоит прокрасться под самым маминым окном и только за углом торжественно, с видом победительницы, распрямиться. Боже, как светло жить назад. У меня одно утро в неделю, когда я могу спать и не просыпаться: в субботу обход отделения, а сегодня мне снятся зеленые маечки. Я чуть отталкиваюсь от земли пятками, меня снова кружит. И еще можно спать и спать.
    Тут я почувствовала жесткую Алешкину руку на бедре. Нет, нет! Вы ошиблись. Меня по ошибке будят в прокуренной комнате рядом с возбужденным мужчиной. И разве мне столько лет?! Я точно помню, как вчера мне исполнилось десять. В крайнем случае семь. Или двенадцать. Ко мне еще нельзя иметь сексуальных претензий, а меня будят во взрослой женщине, у которой на бедре чужая рука, и нужно быть последней шлюхой, чтобы тяжесть этой руки с себя не сбросить, а я не последняя шлюха, и кожа дыбом, но руку я покорно терплю. И никто не смеет касаться моих губ, но мне их опять не защитить. Я еще сплю, а чужой язык, как муха, которую уже нет сил отгонять, а можно только вздрагивать во сне коленкой, как назойливая пытка - моих губ касается чужой язык. А сейчас я начинаю чувствовать запах: это чужой запах, никто из моих знакомых так не пахнет. Если это муж, то почему у него такой чужой запах. Но все в порядке: муж - значит муж. Значит, можно не просыпаться. А чужая рука сжимается на бедре, утверждая свою власть.
    Как-то он чувствует, что я неглубоко сплю. Уже начало светать, и на Кирочную свернул восемнадцатый трамвай, отвратительно лязгнув бронированными вагонами. Почему так гадко, когда по утрам до тебя дотрагиваются? Я дозирую мутность взгляда и шепчу: "Ах, перестань, я еще сплю".
    Кому все это нужно? Почему нельзя просто лежать рядом? Мы два года вместе, а коже не привыкнуть. Каждый раз позорный страх, что тебя сейчас осквернит чужой мужчина. И голос. По утрам. Только первую секунду, но каждый раз по утрам, когда я слышу его голос, у меня начинается паника. Плохо. Скучно. Признаться ему в этом я не могу. Он прекрасный человек, и мне абсолютно не хочется его обижать. Если замереть, думать о ком-нибудь другом и совсем-совсем не отвлекаться, то взлет может произойти сам. Когда милый уже спит, я часами простаиваю под горячим душем. Я не ложусь, пока не появляется точная уверенность, что я сразу же засну. Половину ночей у нас горят окна. Безнадежно и тускло. Мне не трудно лечь с ним в постель, но меня раздражает, что я еще должна ему подыгрывать и изображать неземное блаженство. Он хочет видеть, как я с ним бесконечно счастлива. Иначе он очень расстраивается и начинает наказывать меня своими душевными переживаниями. Но изображать из себя неземное блаженство, закусывать кончик ватного одеяла или плакать крупными слезами я не хочу. И счастье давно кончилось. Аминь!
    Нужно вставать и начинать этот отвратительный день. Я в капкане всеми лапами. И каждый день увязаю глубже и глубже. Заснуть бы, чтобы никогда больше не просыпаться. Лежит вот Ленин в мавзолее, и ничего его не мучает.
    - Подожди, я схожу в ванную.
    Раздражение в голосе целиком относится к себе. Это у них называется "утренним сексом". Я сплю. Я не хочу просыпаться и видеть этот мир. Я не хочу ни изгибаться, ни шипеть, ни мурлыкать. Я не хочу, чтобы мною пользовались. Список моих "хочу" обычно значительно короче: сегодня там стоял всего один пункт - добраться до ночи целехонькой, чтобы меня не выводили на "чистую воду", или уж порвать со всеми к черту и начать новую жизнь со спокойной, чистой совестью.
    Я осторожно притворила за собой дверь, но в ванной уже во всю хлестал душ. Это встала моя одиннадцатилетняя дочь. Зачем она встала в такую рань - это никому неизвестно. Очень Алешка меня вовремя взбудоражил. Хорошенькое утро! Просыпаешься в совершенно нормальном состоянии и через десять минут уже выжата, как лимон. Какой-то кретин путает номер. Алешка начинает свою идиотскую возню, и Дарья в шесть утра вдруг надумала помыться. Меня поколачивает. Я еще полностью себя контролирую, но критика становится слабее.
    - Даша, я даю тебе еще три минуты!
    - Мам, ну вечно ты, я только вошла.
    - Я же тебя, кажется, не гоню. Я даю тебе еще три минуты. У меня масса дел!
    От своих слов меня физически тошнит. У меня, разумеется, не может быть никаких дел в такую рань в воскресенье. Но это ее, паршивки, не касается. Нужно слышать ее наглый тон! Она меня специально дразнит! Она со мной так разговаривает, что я теряю человеческий облик! И уж, во всяком случае, я не должна давать ей отчет, за кем я замужем. Меня уже несет. Я срываю с вешалки дремлющий плащ, подхватываю что-то на ноги и отправляюсь прогуляться.