Алия 90-х

Иерусалим (больница "Мисгав Ладах")

    Обрезают двадцать восемь человек из Кирьят-Малахи. Я веду свой репортаж, как Вадим Синявский. Мальчик съел в автобусе персик. С картины Перова. Поэтому обрезать нельзя. Потому что во время обрезания персик может попасть в легкие. "Мамочка, вам плохо? Сядьте!" Где-то я уже это слышал. В коридоре призывники ждут своей очереди и показывают приемы карате. Эфиопская девушка развозит их по койкам. Пьют два раввина из Кирьят-Малахи. Говорят - "мухан". Готов! Они начинают выпивать с тем, кто "мухан". Я считаю себя популяризатором обрезания. "Обрежьте крайнюю плоть сердца вашего", - советует во Второзаконии Моисей, десятая глава, но сердце в другом отделении. Мальчик плачет и орет: "Очень больно!" "Мама, - скулит он, - хорошо тебе, это не тебя обрезали!" Бабка в парике из обрезального сервиса принесла ему религиозную книгу с золотым тиснением и карту Израиля, но он все равно плачет. Мальчику девять лет. Пришел русский раввин с длинными пейсами и в чулках. Что-то выдающееся. Называет всех героями. Меняет всем имена. Спрашивает, почему ты должен иметь имя гоя?! Это резонно. Бабка в парике тоже хочет попасть в кадр. Мальчик с картой и книжкой; все еще плачет: "Ой, ой, мне больно тут..." Пришел новый моэль. Бабка, которая хотела попасть в кадр, ушла. Ей на смену пришла такая же. Может быть, они сестры? Обе небритые, но от париков пышет жаром небес. Новая принесла свой тортик и всем его скармливает. Я тоже съел кусочек, но я отказываюсь воспринимать тортик как аванс! Я не продаюсь за бисквитные тортики. Привезли парня, который показывал Стюарту японские приемы. Он очень доволен, говорит: "Ничего, нормально". Директор больницы разрешил Стюарту снимать, только если он где-нибудь, хотя бы самыми маленькими буквами, упомянет название больницы. Но Стюарту нельзя никого рекламировать, я же делаю это от самого чистого сердца, даже три раза подряд: Мисгав ладах, Мисгав ладах, Мисгав ладах! Привезли еще одного Маресьева, которого зовут Гена. Куча Ген. Ему предлагают переименоваться в Гада, но Гена не хочет. Говорит, что его будут дразнить. Его переименовывают в Габриэля. При мне происходят переговоры о следующих сеансах. Скоро обрежут всех, я ищу себя в списках. Завтра привезут двадцать пять человек из Назарета. "Из Назарета может ли быть что-то доброе?" Сколько детей? Неизвестно. Обрезальная заявка прислана по факсу без уточнений. В зале оживление. Появилось несколько свежих хасидов на замену. Выражение лиц, как при подготовке к Судному дню на иерусалимском рынке. Из операционной выбегают накачанные ребята в зеленых хирургических пижамах, вязаных кипах и с неожиданными для хирургической формы кисточками "цицитов". В операционный зал я решил не входить: "Ворлд энд Лайф" не интересуется половыми актами и деталями циркумцизий. Раввины и хирурги топчутся в центре палаты. Дети на койках орут, заражая друг друга криком. Стюарта просят пока не снимать, говоря, что так бывает, но "это не типично". У мальчика из Сдерота от плача дрожат губы. Новая бригада хасидов пытается всем накрутить пейсы. Прибежал бывший математик-раввин, ассистент академика Чеботарева. Стюарт смотрит на него с восторгом и говорит, что "этот парень выпил уже двенадцать стаканчиков", и еще что-то по-английски, соответствующее слову "назюзюкался". Я возражаю, что такого не может быть. Люди привычные. Конечно, если приедет миллион, то можно профессионально спиться. Или нужно, чтобы евреев приезжало поменьше, и над этим работает министр абсорбции, или нужно чаще менять хасидов. Организовано все прекрасно: академик Чеботарев ойкнуть бы не успел, как уже оказался бы на койке. Я сам старый абортмейстер, но впечатлен! Стюарт продолжает без страха и упрека щелкать камерой. С опозданием принесли треугольные бутерброды из аэропорта. Кажется, их тоже готовит Зустерман. Я понял, чем он занимается, когда прячется от людей в лабиринтах аэропорта: он готовит эти невкусные бутерброды со слабой тенью тунца в маринаде. Остаток он передает в этот роддом. Можно все упростить и начинать обрезать прямо в аэропорту. И пусть это тоже делает Зустерман. Не нужно будет по всей стране гонять фургоны с бутербродами. Кроме треугольного бутерброда за обрезание выдают еще огурец, помидор и два персика. То, что это делается после обрезания, исключает момент подкупа. Рав Бильдер говорит, что сейчас очень святой момент, он ходит в обнимку с моэлем, называет его Семкой, говорит, что Семка был у них профоргом. Может быть, в полку? Моэль просит Стюарта фотографии орущего мальчика никуда не посылать, а то их можно использовать "против нас". Стюарт надувается негодованием, как индейский петух. "Кто вы такой, - высокомерно спрашивает он, - чтобы учить меня, куда мне следует посылать фотографии?! Я профессионал!" Но Стюарту понравились хасиды, он называет их "веселые ребята". Профорг говорит: "Ребята, с вас два раза по пол-литра!" Это он поздравляет отца и сына из Житомира. "Кто еще не получал листочки с инструкцией, как себя вести и как ухаживать за этим местечком?" "За этим местечком"! Какое счастье, что не обрезают женщин! "В первые дни, говорят, побаливает, но этого не нужно бояться. Бывает даже припухлость, но из практики вам скажу, что все должно зажить естественным путем..." Выговорив эти таинственные слова, раввин удалился восвояси, а я пошел записывать Тушинского на прием к директору больницы.