Алия 90-х

Цэ ушки

    Мы - в номерах "Хилтона". У нас с Тушинским - соседние балконы. Я считаю высотные здания: "Карлтон", "Мория", кроме них с балкона видно еще четырнадцать. Если поднять ладонь на расстояние 10 сантиметров от глаз, то никакого Тель-Авива на свете нет. Если ладонь чуть отвести, то появляется Яффо. Так можно определить размер Тель-Авива: нужно знать размер ладони и какую-то формулу из школьной геометрии, которую я забыл. Городская "Марина" - на двести яхт: коль суждено родиться на белом свете, то лучше жить "в провинции у моря". Только очень скучно, но, наверное, можно привыкнуть. Из номера я могу бесплатно позвонить в Союз, но совершенно некому. Съели авокадо - 7,5 доллара порция с лимоном. Это самое дорогое авокадо, которое я ел в своей жизни. Тушинский берет сандвич за четырнадцать долларов и пиво за семь, а я пью апельсиновый сок - может быть, ночью мне придется гнать машину в Иерусалим. Я говорю Тушинскому, что прекрасно понимаю, что он увеличит мне зарплату, если я больше ни одним словечком не упомяну об эмигрантах, - он с мольбой на меня смотрит. Тушинскому надоели русские. Три ведущих шахматистки - "нет", газета "Время" - тоже "нет", харьковский физик - "нет", он даже не хочет слышать названия этого города. Мы доходим до точки, когда даже таинственное слово "Магнитогорск" перестает будоражить Тушинского. Утром Тушинского возили к премьер-министру, но он жалуется, что разговор был средним. Но секретарша - восхитительной красоты. Самая красивая женщина, которую он видел в Израиле, а Тушинскому можно верить.
    Заказываем столик в русском ресторане и вяло обсуждаем Шарона и Шамира. Туш говорит, что Шарон - толстый, болтливый хам, но совершенно человеческого вида. А Шамир - жуткий партийный функционер. Впрочем, как глава правительства, Шамир безопаснее. Он сам с собой уже давно не может вступить в контакт. Он - Черненко! Зал вокруг нас абсолютно пуст. Говорят, что вчера было сорок пять человек, но сегодня Тель-Авив вообще пуст, как Рамалла. Туш заказывает холодный борщ и два пирожка за десять копеек с мясом. Пирожки - подозрительные, но пельмени - отличные! Гена со станции Удельная приносит к ним датское масло и сметану. Жалко, нет уксуса. Тушинский считает, что в Израиле плохое экономическое положение, потому что много едят. Я показываю ему рукой на пустой зал: Тушинский по инерции ищет советских эмигрантов, но в русском ресторане, на его счастье, русских нет. Крутится пластинка с бразильской песенкой на иврите. Хорошо бы в этот зал привести всех, кого мы встретили за полгода работы. И всех накормить пельменями. Профессор Брановер кошерные пельмени есть со мной не станет, потому что я, по его сетке, "еврей 505". И Бродский, конечно, из-за пельменей из Вашингтона не потащится. А всех остальных я начинаю мысленно включать в свой список. Туш внимательно осматривает содержимое моей тарелки и говорит недоверчиво: "Цэ ж ушки!" "Если увидишь официанта Гену, попроси, пожалуйста, счет, - грустно добавляет он, - или, может быть, Гена стоит в очереди в супермаркете за уксусом для твоих "ушек"?"
    Гена исчез. Оркестр тоже еще не играет. Оркестранты бесцельно слоняются по залу. Просто мы слишком рано пришли. Мы еще вернемся с Тушем в следующем январе! Мне больно, что Тушинский уезжает: у него было еще столько интересных идей! Я хотел подбросить институту Вайцмана несколько оригинальных проектов из титана, а Тушинский обещал устроить театру "Гешер" зимние гастроли в Нью-Йорке! Но вице-президент института Вайцмана улетел за границу, а эти придурки из театра просто не явились к нам на встречу. Еще я собирался переселить всех олим в сектор Газа! Поздно. Новых олим почти нет, аэропорт пуст. Стюарт может снимать только пустую посадочную полосу. Печальный Зустерман доедает девятисотый бутерброд с туной, мне жаль с ними расставаться. Тушинскому осталось два часа восемнадцать минут до конца командировки в Израиль - сейчас я посажу его в самолет до Нью-Йорка и вернусь в Иерусалим на рейсовом автобусе. Мне нужно заканчивать пьесу по иудейской истории, которую я напряженно писал в январе, но пельмени, Тушинский, ритуальные операции, нимфетки, Стюарт - все продолжают крутиться у меня в голове. Я продолжаю помнить, что пьеса моей жизни была на исторические темы, но я катастрофически не могу вспомнить о ком.