Алия 90-х

Сектор Газы

    Проехали пропускной пункт. Сотни новеньких "пежо" в кустах. Все одного цвета. Все одной формы. Видимо, один и тот же номер. Невероятно, чтобы их можно было отличить одну от другой. По вечерам арабов довозят до границы с Газой, и они ищут по кустам свои машины. Ругаются по-арабски и скандалят. Вдоль дорог - сталинградекая архитектура, "дом Павлова". Привкус отсутствия будущего. Люди, козы, дети зацепились за эти рассыпающиеся сараи и ждут в них конца света. По ту сторону границы в караванных домиках конца света будут ждать русские. Много зелени. По отсутствию напряжения похоже на Абхазию. Проезжаем арабскую зону и въезжаем в Гуш-Катиф. Это уже Паланга. Гуш-Катиф планируют заселить десятками тысяч эмигрантов. На деньгах сидит бывший летчик: "Привози мне сто тысяч русских, я их всех обеспечу землей! Главный враг - это не арабы! Главный враг - это наше правительство! Раньше мы делали ошибку и брали сюда людей после строгого отбора. Теперь берем всех подряд!"
    Русских действительно тут - "не сливки". Летчик серьезно думает, что именно так выглядят русские. Сам он сефард, а жена - наполовину йеменитка, наполовину - полька. Такое сочетание - это куб самобытности и гордыни. Прожили три года в Беверли-Хилз. Американцы удивляются, что из Беверли-Хилз можно навсегда уехать в эту пустыню. Дюны. Граница с Египтом. На песке растят помидоры. "Газа" - это ложное понятие: есть собственно Газа, а есть Гуш-Катиф, который в четыре раза больше. И в самой Газе не семьсот тысяч арабов, как утверждает статистика, а только четыреста - остальные разъехались по свету. В Гуш-Катифе собираются открыть фабрику по производству мужских пиджаков. Их можно будет экспортировать в Беверли-Хилз. Вместе с помидорами.
    Мы получаем с Тушинским по громадному сладкому помидору и с уважением их съедаем. Тысячи квадратных километров парников. Площадь парников равна Люксембургу. Попадаем в отдельно стоящий парник, который производит кошерную капусту для Бней-Брака без жуков. Чтобы министр абсорбции и министр внутренних дел случайно не оскоромились. Жуки и бабочки прилипают к специальным дверям, потом их перепродают энтомологам. Срывают семь метров песка - и под ним пресная вода. Можно вырыть себе чистые пруды и сесть на берегу с томиком Баратынского. Летчик с женой - оба странно религиозные, они положительно отзываются о свиньях, но говорят, что есть их нельзя. Тушинский отвечает, что по обоим пунктам он придерживается противоположного мнения. Москвичка Наташа и киевлянка Ира выращивают в оранжерее карликовые японские деревья. Дубы и вязы, как крошечные пирожные "птифурки" из ленинградского ресторана "Метрополь". На экспорт эльфам. Ира дремлет на песке между японскими грядками и, увидев нас, становится очень агрессивной. У нее хромает муж - ему нет сорока пяти лет, но на невольничьем рынке не берут на нормальную работу, если ты хромаешь. Поэтому они приземлились в Гуш-Катифе. Но Ира говорит злобно, что "мы все-таки не из деревни Пятихатка, мы из трехмиллионного города". Чтобы мужчин не выгнали с работы, приходится работать в кипах. Летчик на это весело отвечает, что "не беда!". "Скоро построим большое поселение для нерелигиозных, чтобы люди не мешали друг другу жить!" Пока есть работа для всех, даже для пожилых женщин. Бней-Брак, к счастью, потребляет много кошерной капусты. Если Гуш-Катиф хочет заполучить к себе еще пятьдесят или сто тысяч жителей, им придется выделять землю для нерелигиозных коммун. А земля есть!
    Коридор вдоль египетской границы. Идет араб, везет на тачке пожилого отца из Египта. Через эту границу я буду отваливать за долги. Тушинский говорит задумчиво, что арабские развалюшки рядом с границей - еще роскошь по сравнению с тем, как живут в Египте. За несколько последних часов я четвертый раз прихожу к выводу, что я, наконец, нашел в Израиле свежее место, где есть работа и нужны пионеры. И снова начинаю в этом сомневаться. Скорее всего, весь Израиль являлся бы таким "свежим местом", если бы в нем жили одни эмигранты. Но так уж получилось, что в Израиле проживает еще много настоящих израильтян, "индекс двести". Если бы в Израиле жили одни израильтяне, то жизнь бы остановилась.
    Деревня арабских рыбаков - лодки за армейским забором. Дежурный офицер каждый день пересчитывает рыбаков, чтобы, кроме наркотиков, рыбаки не ввозили в Израиль террористов. Роскошный ресторан и гостиница на берегу. Русская официантка. Ей удается выбираться домой в Ашкелон только раз в неделю. Муж-инженер работает где-то ночным сторожем. Двенадцатилетняя дочь недели за неделями ночует дома одна. Вдруг в кепочке и в шортиках, с беленькими толстенькими ножками топает наш герой! Двойник Бродского. Он прячется здесь от корреспондентов! Только что Ира и Наташа вопили, что после столичных институтов стригут эти идиотские карликовые листочки, что инженеры собирают израильтянам помидоры, специалист с двумя дипломами собирает рабские караванные домики, а наш ходит тут с махровым полотенцем! Какое он имеет право меня преследовать?! Он неотвязно шляется за мной по пятам, превращая меня в параноика. Я хочу подойти и в упор спросить, не Бродский ли он?! Лидер дутых сионистских героев, отдающих на закланье нашу алию?! Но Тушинский сказал: "Давай вообще ему не показываться, он мне надоел еще в Вашингтоне!" Тушинский - волейбольного роста, на голову выше меня, он скептически относится к маленьким. Когда начнется американская массовая алия, она родит новый тип сионистского героя: это будет мордастый розовощекий гигант, одетый во все черное! Хорошо бы до этого мига не дожить!
    Еще утром я мечтал привезти в Гуш-Катиф много тысяч олим! После разговора с Ирой из оранжереи - категорически нет! Увидев пятнадцатилетнюю красавицу из Пскова - снова категорически да! Но после этой встречи в отеле - окончательно нет! Я привезу сюда двести тысяч человек, которые будут тут пахать вместе с черными бедуинами, выкапывать пруды с двумя дипломами, а он будет прохаживаться тут в пробковом шлеме?! Или он, или двести тысяч! Я не желаю их травмировать. Пусть останавливается в "Хилтоне" в Тель-Авиве. Я перевожу дыхание, и мы едем дальше. После каждого интервью для Тушинского я беру еще настоящее интервью для себя. На обратном пути из Гуш-Катифа приглашаем к себе в машину солдатку: Тушинский считает, что с ней безопаснее. Каждый километр - два мальчика и старик, два мальчика и старик, сорок километровых стариков до границы. Ящики с початками кукурузы, возле каждого - бочка из-под гудрона, на которой лежат три арбуза. Солдатка умоляет не останавливать машину возле арабских торговцев - это запрещено армейской инструкцией. Проехали дореволюционный аэропорт - взлетная дорожка 750 метров. Много нумерованных тележек, запряженных инвентарными осликами. Номера пятизначные - видно, что жизнь хорошо налажена. Я ожидал увидеть человеческий муравейник и горящие шины, а вокруг шла добропорядочная сельскохозяйственная жизнь.
    Из Израиля к границе подошел автобус - из него толпа угрюмых мужчин расходится по кустам разбирать "пежо". Идет толпа воронежских рабочих из кинофильма "Подсолнухи". Сейчас в спецовке из автобуса выйдет Мастроянни. Тушинский, прищурившись, замечает, что он участвует в демилитаризации Газы: вывозит из сектора Газы израильского военнослужащего. Пусть одну толстую солдатку, но это только начало. Если все вывезут из Газы по солдатке, то в Израиле станет очень много солдаток. Мнение Тушинского: что я не должен ни в коем случае рекламировать район Газы, потому что на этом кончатся подачки Буша и нечего будет жрать. А Щаранскому негде будет отдыхать.
    Старики-арабы покорно ждут на обочинах. Тушинский говорит: "Жили-были три китайки - это стихотворение Пушкина - Як, Як Це Драк, Як Це Драк Це Дрони". Жили в Газе.