Алия 90-х

Хирургическая страница

    Доктор Футер из Прибалтики. Заведующий операционным блоком. Все очень важные. Оперируют на сердце. Зеленая операционная. Пустой зеленый зал. Возня. Я больше всего на свете люблю пустые операционные до начала работы. Или между операциями. Тяжело заходить внутрь. Операции видеть не хочу. И обрезаний видеть не хочу. Через час на этом столе начнется обрезание сердца по тридцатой главе Второзакония. Стюарт начинает снимать, но меня пока не отпускает. Я восемь раз вхожу в операционную и снова возвращаюсь в машину за какими-то насадками и линзами, которые Стюарт забыл под водительским сиденьем. Стюарту для зеленой операционной нужны красные насадки, чтобы уравновесить цвет. Это знакомый литературный ход, но я не умею им пользоваться. Чтобы войти в операционную, мне каждый раз заново нужно переодеваться. Стою в зеленом хирургическом колпаке и в трусах. Это уже не первый маскарадный наряд за неделю. Предыдущий колпак был фетровым и черным. Я - как театр одного актера и одного зрителя. Гильденстерн и Розенкранц в одном лице. Хорошо бы, к вечеру мне не пришлось вырядиться женихом. Как я начал этот год второго января с операционной, так и не остановиться. В зеркале я видел, как бы я сейчас выглядел, если бы последние одиннадцать лет я оставался хирургом. Это был постаревший портрет хирурга Дориана Грея. Тот хирург, которого я привык видеть в зеркале операционной, был всегда принципиально моложе. Зимой, в своем пятом онкологическом отделении, я себя не запомнил - я слишком волновался и трусил. Или кругом не было зеркал.
    Стюарт торчал в операционной вот уже третий час. Его сердце военного корреспондента чувствовало запах свежей крови. Анестезиолог с цицитом, торчащим из-под зеленой пижамы, прошел и поцеловал мезузу на косяке. В больничные мезузы вкладывают текст из "Принципов медицины" Харрисона. А сама медицина стала новой сверхрелигией, но я в ней, к сожалению, разуверился. Объяснять логически свою позицию мне лень. Кстати, я не видел за свою жизнь ни одного здорового врача. Богатых врачей видел, а здоровых - нет. Слепой ведет слепого.
    Сижу один на табуретке в предоперационной. Ужасная гадость эти операции на сердце. Может быть, и Бродский без операции на сердце был бы посимпатичнее. Не был бы таким Щаранским. Елки-моталки! Я забыл снять бахилы. Искушение взять с собой зеленую пижаму как трофей и послать своим в институт онкологии. Но я с этим искушением справился, хотя и не совсем. Анестезиологу Футеру 37 лет. Жизнь замерла. Мне сегодня 46, но здесь, в операционной, мне только 35. Я моложе его на два года. Стюарт продолжает безостановочно хищно снимать. Я ухожу из операционной целый. Как забытая любовница - встретил и слегка кивнул. Я вылечился. Что-то автоматически пишу, но уже отстраненно, не про себя. "Врачебная западная походка - как походка раввинов в Бней-Браке". Я сбегаю из больницы и сижу в кафе. Слушаю, как две тель-авивские пани болтают по-польски. Отвратительнее молодых врачей только молодые адвокаты. Стюарт отказывается снимать адвокатов, которые подметают улицы. Он говорит, что любой американец, увидев такую фотографию, не испытает ничего, кроме злорадства. Скажет "так ему и надо".