Алия 90-х

Борис Абрамович

    Шесть часов утра в Бней-Браке. Физик после Горьковского университета метет центральную улицу. Я сижу на ступенях шляпного магазина. Черная шляпа, которую я мерил в обрезальном центре, стоит сто пятьдесят шекелей. Я намерил ее шекеля на четыре. Проходят озабоченные прохожие. Специфическая бней-браковская скачущая походка. Платят физикам с метлой тридцать шесть шекелей в день. Это около пятнадцати долларов. При коэффициенте один к тридцати двум - это больше четырехсот пятидесяти рублей в день. Для физика из Горького - очень неплохо. Только после забастовки мусорщиков на улицах слишком много мусора. Целые горы. Нас встречает другой русский дворник, но не физик-дворник, а просто дворник, дворник-дворник, и спрашивает: "Ну, дал американец?!" "Нет, пока нет". Физик Борис Абрамович рассказывает, что за время работы он нашел два раза двадцатки и несколько раз по шекелю. А вчера нашел жетон для телефона, асимон. Я тоже так устроен, я бы целыми днями ходил и искал под ногами деньги.
    На нашей стороне улицы пусто. Большинство граждан в шляпах, видя камеру Стюарта, убегают на другую сторону. Я могу с большой точностью вычислить процент убегающих на другую сторону улицы. Стюарт получает зарплату за точный глаз. Я бы тоже мечтал получать за глаз. "Волд энд Лайф" говорит Стюарту: "Снимай, чего хочешь!" Я вижу, что он перебросил камеры за спину и помог Борису Абрамовичу поднять две пустые жестянки из-под "колы". Тушинский бы ни за что их не поднял. И двадцатку физику тоже бы не дал. Не из жадности, а просто не дал бы. Стюарт трет подбородок и решает сфотографировать Бориса Абрамовича на фоне бородатых хасидов. Я ему говорю, мол, операция, нас ждут, нужно ехать, но он только отмахивается и грубит. Говорит: "Не едем, то, что я снимаю сейчас, для журнала слишком важно". Как физик из города Горького метет израильскую улицу.
    Борис Абрамович ходит и считает про себя: в первый и в седьмой день я нашел по двадцатке. Сейчас еще двадцать шекелей ни за что дал сумасшедший американец. Я бы думал именно так, у меня дворницкая психология. Все подметают в своей одежде. В Иерусалиме арабам дают голубую униформу. Ничего, ребята, вы к нам приедете, мы вам тоже вручим по метле. Хоть я не уверен, что ваши министры Перец и Дери могут быть хоть для чего-нибудь пригодны. Подметание тоже вещь тонкая, вот Ельцин мог бы мести, а Дери - нет. И Горбачев - тоже нет. Генетик из Реховота говорит, что научился от подметания улиц получать удовольствие. А пианистку из Тель-Авива хозяин каждый вечер хвалит за то, что она идеально моет посуду. Переживает: "Ты уйдешь, и я не знаю, что я без тебя буду делать!"
    Борису Абрамовичу вручили в лавке два килограмма мягких фруктов, и он повез их на своей тележке дальше. Потом он повезет их на служебном автобусе в Нагарию. Дворников привозят из Нагарии. А в Реховоте подметают свои. Меня всегда раньше мучил вопрос, что же дворники делают со своими находками? Они могут закапывать их в тайники. Мы совершенно опаздываем на операцию. Постепенно я перестал зевать и почти проснулся. Ехал утром в тумане и спал. Стюарт удивительно умеет загонять людей. Постоянная истерика, что он до сих пор не снял еще ни одного кадра. Дикое непомерное тщеславие. Утром над дорогой стоял низкий туман - от Иерусалима и почти до самого аэропорта. Я прикрываю веки и не вижу ни дворника, ни Стюарта - только шарканье метлы и щелканье фотокамеры. Проходим мимо нашей машины - на ней висит муниципальный штраф. Стюарт аккуратно складывает квитанцию и кладет ее в бумажник. "Волд энд Лайф" оплачивает все штрафы, но Тушинский их комкает и кидает под колеса.
    К девяти часам утра Борис Абрамович должен домести до "Рабочего банка", где стоит очередь черных хасидов - мы их сфотографируем и, наконец, сможем поехать в больницу. Там я запущу Стюарта в операционный блок и усну спокойно в машине. Я сказал Стюарту, что не могу заставить себя войти в операционную. Я заходил туда в Ленинграде четыре месяца назад. И пять раз мылся на операции. То, что я смог оперировать на равных со средними хирургами, видимо, не делает чести советской медицине, но от виртуозов я отстал. Руки помнят, но голова не помнит ничего. За операционным столом стоял профессиональный сторож. Человек, который уже много лет сторожит общежитие незамужних аргентинок. Раньше я не верил, что можно перестать быть врачом, но я очень хотел перестать, и мне это удалось. Может быть, Борис Абрамович тоже хочет перестать быть физиком. Жестянки и окурки из клумб ему приходится выковыривать руками. Метлой туда не залезть. Я ненавижу эту привычку стыдливо засовывать окурки в клумбы или за батарею. У Бориса Абрамовича на выковыривание уходит треть его рабочего дворницкого времени. Сейчас бы сесть на эту деревянную скамейку и сладко уснуть. Скамейки у хасидов из самого настоящего дерева. Как на севере. Как в Магнитогорске. Возле банка Борис Абрамович устраивает подметальный спектакль минут на двадцать, пока я не мигаю ему, что хватит, пора кончать. (Стюарт не разрешает мне заниматься режиссурой.)