|
Алия 90-х
Пушкин и Гоголь (гостиница в Нагарии)
Прочитал интервью Бродского в газете "Время". Бродского
я считаю лучшим израильским поэтом. С годами он становится все больше похожим
на Щаранского. Они дружат. Дружат, как Маркс и Энгельс. Как Пушкин и Гоголь. Пушкин
надавал Гоголю кучу бесплатных советов. Они стали как один человек: у Стивенсона
даже есть похожая повесть - входит в дверь Пушкин, а выходит уже Гоголь.
Тушинский подарил мне вырезку из "Геральд трибюн", где было стихотворение на английском,
и писали, что Бродский стал лучшим поэтом Америки. Язык, которым были написаны
стихи, не имел к Бродскому никакого отношения. Но по стихотворению было видно,
что он не хочет быть евреем. Вообще не хочет быть похожим на Щаранского и окружать
себя всякой сволочью. И это нежелание быть евреем можно было проследить по всем
его текстам: то есть нигде не было даже строчки,что он еврей, но зато всюду, что
как будто бы он не еврей, а просто нормальный человек. Американец! И это желание
стать американцем, и песни про новую родину были навязчивым стремлением избавиться
от своего еврейства. И этим же было военно-морское училище имени Фрунзе, в которое
он когда-то попал: вся жизнь была посвящена тому, чтобы не ассоциироваться со
Щаранским! Поэтому в интервью поэт жаловался на сердце, втайне надеясь, что он
успеет умереть и ни разу не побывать в Израиле, иначе он пропал! В этом смысле
Тушинский, который тоже называл себя американцем, а никак не поляком и не евреем,
все-таки чувствовал себя в этой шкуре намного свободнее и приезжал в Израиль по
два раза в год.
Четыре утра в гостинице в Нагарии. Не заснуть, но неудобно
будить ночного израильского араба, чтобы он принес мне выпить. По телевизору какие-то
цветные точки из Ливана, а в номере ничего, кроме пустых фанерных ящиков, в которые
мне нечего положить. Абсолютно стерильный номер, нет даже комаров. Я брожу по
комнате и думаю, что он не станет со мной судиться за то, что его назвали лучшим
поэтом Израиля любого года. Или за то, что он похож на человека, который подставляет
полмиллиона советских евреев под долги, которые невозможно выплатить. Вот уже
одиннадцать лет этой заграничной жизни по чужим гостиницам. Никуда не приехать
и возвращаться тоже некуда. Потому что Ленинграда и Васильевского острова, на
котором жил я и на котором жил он, уже давно на свете не существовало.
|
