Алия 90-х

Ашкелон (свадьба)

    Ему три тысячи лет. Это самый филистимский город Средиземноморья. Похожий дух сохранился только на Кипре. Лезут незримые филистимские корни. В Ашкелоне все фидастимское: филистимские кафе, филистимский магазин лифчиков. Только серые бетонные коробки масти крысиных королей напоминают о сегодняшнем дне.
    Передо мной висит девятнадцать свадебных платьев. Я в первый раз в таком магазине. Я начинаю еще глубже чувствовать царя Соломона. Стюарт оборачивается ко мне и говорит, что невеста в каком-то смысле красавица, во всяком случае, она милая. И я сразу с ним соглашаюсь. Четыре часа проводим в салоне красоты возле рынка. Толстый грузин продает булавки, резинки и бритвы. Бормочет: "Русский народ, денег нету, клянусь мамой, денег нету". Жених все не едет, и невеста выглядит очень беззащитной.
    Наконец приехал жених в потертых джинсах, но я не был уверен до конца, что это жених. Невеста хмыкнула и обронила по-русски, что она тоже его не узнала. Через несколько минут все должно было проясниться. Тем временем я нашел для дяди Стюарта еще три свадьбы в свадебных грузинских заведениях. Меня провели в помпезные царские палаты, отделанные бронзой и дутым золотом. Вообще, свадебные салоны в Ашкелоне - это чрезвычайно популярные места. Туда заходят сотни конторских девиц, праздных солдаток, школьниц. Большинство заходит просто полюбоваться на невест. В свадебных залах роскошь такая неправдоподобная, что никакой будущей брачной жизнью эти бронзовые надежды оправдаться не в состоянии. У жениха и невесты был основной общий язык - румынский, но невеста волновалась и почему-то румынским не пользовалась. Она разговаривала по-русски и на иврите, да и то только с фотографом. Стюарт снимал внутри салона, я слонялся вокруг базара с его сумкой и приставал к новым эмигрантам. Гордому инженеру из Воркуты я нашел еще одного горного инженера из Воркуты и обменял их телефонами. Первый жил на севере в Кирьят-Шмоне, но он не дал мне своей фамилии, потому что давно жил на свете и понимал, что ничего хорошего из давания своей фамилии произойти не может. Он и так уже отчаялся найти работу и подумывал о Южной Африке. И я сразу рассказал ему дежурную историю о том, что в Претории людей сжигают в автопокрышках и Южная Африка - не очень надежное место для людей, которые хотят от жизни покоя. А второй горный инженер еще ни о чем не подумывал, потому что приехал из Союза два дня назад, видимо, не знал, что в Ашкелоне нет гор, и пока покупал на базаре набор красных тефлоновых сковородок.
    Еще я успел выбрать для себя два килограмма очень кислых яблок, не хуже антоновки, и познакомился на площади с двумя грузинами из Кутаиси. Они недавно приехали насовсем, но уже хотели уезжать, но тоже сначала решили пожениться, и, опасаясь этого, за ними следом ходили две пожилые мамы. В Ашкелоне так жарко, что о женитьбе в прямом смысле мне приходилось думать с содроганием, поэтому белая снежная гималайская униформа невесты была очень уместной. Хотелось в этих снегах зарыться, задохнуться насмерть и никогда уже больше в эту филистимскую жару не всплывать.
    Жених оказался не женихом, потому что пришел еще один жених, а первый жених в джинсах оказался его родным братом. Настоящий жених пришел в сером костюме, и с ним невеста поцеловалась уже по-настоящему, а не только подставила щеку. Главное, что невесту пора было куда-то уводить, чтобы она не сомлела. Я очень обрадовался, что жених оказался намного симпатичней, чем тот, который не жених, и очень толстый, и мне нравилось, что он такой толстый, и невесте тоже это нравилось. Фотограф повел их к каким-то колоннам, к которым в таких случаях в Ашкелоне водят невест. На берегу стояло несколько больших и малых римских колонн. Надпись гласила, что мы находимся в городе, который раньше принадлежал пяти филистимским принцам, а еще выше была целая лужайка этих столбов, и жених с невестой стали на ней резвиться, а два фотографа - по очереди подносить к их носам фотоэкспонометры и что-то про себя бормотать. Я бы тоже пригласил на такую лужайку свою невесту, хоть непонятно, какой дуре могло бы прийти в голову принять от меня подобное предложение. В конце концов, жених посадил свою невесту Валентину на обрубленный столб, а на соседнем столбе уселась ворона и начала грустно и противно каркать. Солнце опустилось, и свет стал мягче. Я завидовал этим фигурам на лужайке, муравьям на камнях, земле, самому солнцу, шуму Средиземного моря, в которое опять из Индийского океана в пустых танкерах навезли много медуз, которые дико жалились, и одна даже ужалила меня несколько лет назад на море во время морского полового акта. И море, несомненно, было более динамичной лужайкой для съемки женихов и невест, тем более что если эти медузы не жалились сами, то они оставляли за собой целые флотилии своей дочерней слюны, которая в свою очередь жглась, как крапива, так что в последние годы я купался только в носках и белых парусиновых брюках. И вот этому миру, в котором купаются в брюках, я думал, что не будет конца, но тут меня цапнул за палец большой рыжий филистимский муравей, и я понял, что я ошибаюсь. Против муравьев у меня еще не было разработано никаких систем, но против медуз из Индийского океана можно было привезти их естественных врагов - осьминогов! И осьминоги смогли бы вокруг Израиля беспрепятственно размножаться, а заодно уничтожить медуз. А потом уже стоило подумать, как осьминогов отсюда выдворить. Для решения этих вопросов в Израиль приехало много мощных социалистических умов, много химиков и бывших сталеваров, ядерных физиков и других специалистов по бытовой экологии, которые не только смогут решить проблему медуз в Средиземном море, но и вообще очень скоро превратить Израиль в ультрасовременное промышленное государство, из которого они уехали.
    Два фотографа выстраивались в ряд друг за другом и снимали, как каждый из них снимает жениха и невесту, а потом сам жених взял фотоаппарат и стал фотографировать невесту с фотографом, чему Стюарт несказанно удивился и даже покачал головой. Было еще много математических перестановок, которые могли произойти во время этих съемок. Например, невеста снимает двух фотографов, или фотограф снимает жениха с другим фотографом, но я запутался и перестал считать варианты. Невеста вела себя ужасно мило, и мне казалось, что это действительно лучший день в ее жизни, и сколько народу снимает ее в ряд, и они даже на землю садились очень мило и очень молча, потому что по-русски все равно говорить не было с кем. Стоило бы узнать, как же эти колонны ухитрились упасть от времени, а часть из них вообще стояла вниз головой, пережив много поколений эллинов и римлян, много поколений рыжих муравьев и много поколений невест. Но меня как исследователя скорее занимала судьба невестинского халатика, в котором она приехала в салон красоты. Оттуда она вышла уже в свадебном платье, но ни у нее, ни у ее подружки в руках никаких свертков не было! То есть, может быть, эти бывшие халатики после свадьбы оставляли в магазине, чтобы было что надеть, если свадьба не совсем удастся, и эти золушкины наряды придется возвращать. Новобрачные были не из Ашкелона, и никто не стал бы мотаться сто километров специально из-за халатика. Но тогда в этом салоне красоты могло скопиться невероятное количество халатиков, и мысль об этом меня отвлекала. Еще меня раздражало, что я уже несколько недель не мог отвязаться от периодов Пруста у себя в голове: я читал "Содом и Гоморру", и мне казалось, что роман был для Пруста сыроватым, и держать его в руках у Пруста не хватало его обычной энергии, и не очень нравилась сама нагнетаемая тема, из-за которой от нормальных людей ждешь уже чего угодно, и если бы сегодняшние снимки делал Пруст, то рано или поздно два фотографа стали бы целоваться под деревом, шокируя совет директоров "Волд энд лайф", для которого Стюарт снимал пленку за пленкой. Но в практической жизни я ни с чем подобным не сталкивался, а у фотографов мысли о поцелуях даже с невестой в таком неслыханном пекле возникнуть не могли, и если они и принимали в расчет невесту, то, в лучшем случае, в самом невинном, экспозиционном плане. Диковинным мне казалось еще то, что место, на котором мы находились, было тем самым предательским местом, где Далила сдала Самсона филистимским князьям, и я бы вообще сюда никаких невест не возил. От греха подальше.
    Тысячелетние вороны, которые повидали здесь уже много свадебных церемоний, относились к этому занятию с совершенным презрением, а старший ворон просто цинично отвернулся и стал расклевывать пакет со школьным завтраком. Когда-нибудь я тоже стану таким, как он.
    За час до свадьбы мы вернулись домой, и жених разрешил мне посреди квартиры принять холодный душ, но до самого праздничного стола я так и не добрался. Я голодный заснул в машине и помню только, что подвыпивший Стюарт растолкал меня около полуночи и сказал, что мы можем возвращаться.