Алия 90-х

Беэр-Шева (писатели и мэры)

    Невероятная тоска в Беэр-Шеве. Единственная знакомая женского пола, которая у меня была в этом городе, приехала из Вильнюса. А второй муж моей четвертой жены тоже был из Вильнюса, и не самого факта измены, а именно этого злосчастного Вильнюса жена никогда бы мне не простила. Дался ей этот Вильнюс!
    Молодежная гостиница - это центр порнобизнеса. Писать в номере темно. Для прозы темно. Тушинский спит у себя в номере, а я мучительно пытаюсь подумать о чем-нибудь, что не имеет отношения к порнобизнесу. Тушинский - американский "жэзээловец". Тушинский говорит, что кроме поэзии, все пишется прозой, но я с ним не соглашаюсь. Он пишет книгу о Шопене. Говорит, что пишет целыми ночами, но врет. Днем жарко, а по вечерам он ходит на званые вечера с министрами, а потом спит. Один раз я заложил его записи о Шопене хлебной крошкой, и уже две недели она лежит нетронутой. Только основательно засохла. Но это моя тайна. В остальном я верю людям. Нельзя не верить. Я встречался с городничими четырнадцати израильских городов - это очень укрепляет веру в людей. Большинство из них - маленькие откормленные марокканцы, половина вообще не очень грамотные. Поэт Шура Верник говорит, что слова "марокканцы" и "румыны" употреблять нельзя. А "французы" - можно. Иначе прослывешь антисемитом. Но я не антисемит, меня просто тошнит. Лежа тошнит, а стоя дико хочется спать. Какой-то химический эффект от пива с пирожными. И после Ерофеева тошноту упоминать совершенно нельзя. Сволочь Ерофеев поставил крест на этой теме и в довершение всего перед смертью стал католиком. Так прокатился по этой тошноте, что теперь ее нужно выжигать из любого текста каленым пером. Мэр Беэр-Шевы оказался вовсе не румыном. Он из Египта. У мэра очень черные волосы на затылке, а спереди два белых кустика. Хочет побольше олимов. Что-то такое есть у Хармса: "Лев Толстой очень любил детей! Набьется их в избу так, что уже нечем дышать, падают от нехватки кислорода, а он стоит на пороге и кричит "еще!". Мэр Беэр-Шевы хочет по две тысячи олимов в месяц. Может быть, даже больше. Для них уже построена отгороженная деревня белых караванов, скоро должны въезжать. Нормальные люди там долго не останутся: в первый момент, конечно, крыша над головой, но все, кто посильнее, - уедут. Останутся старики, больные и те, кто пьет и колется. Это теория. Каждый мэр в каждом новом городе говорит нам одну и ту же фразу, что дольше всего держится то, что задумано временным. Караваны задуманы временными.
    Мэр Беэр-Шевы, вероятно, не жулик. Я сначала думал, что жулик. По внешнему виду. Но Тушинский сказал мне, что мэр раньше ворочал какими-то громадными сионистскими фондами, то есть внешний вид может оказаться обманчивым. И вот теперь он стоит на пороге города и кричит, что он хочет "еще две тысячи!". Беэр-Шева - очень левый город. Мы оказались там в день праздника отрядов "Пальмаха", и на горе в присутствии всей общественности сожгли, как ведьму, надпись из веточек: "Пятьдесят лет "Пальмаху". Надпись долго не загоралась. Так в Грузии жгут плакаты с надписями "Слава КПСС". Левый активист прибыл на эту гору с толпой олимов из Минска. Женщины все в креп-жоржетовых платьях. Два орденоносца. Жуткое количество медалей. Тушинский сказал: "Вот идут Брежнев и Рокоссовский". Тушинский был знаком со всеми братьями Кеннеди и Артуром Миллером, с Миттераном и с Чан-Кайши. Он родился в Польше, но просит меня особенно об этом не трепаться. Русских эмигрантов он называет "культурникс". Еще он знает наизусть обрывки каких-то бессмысленных русских стихотворений и неожиданно говорит с сильным акцентом что-нибудь вроде "кто родился в январе, вставай, вставай, вставай!". Абсолютная жизненная ловушка - тебя не признали израильским прозаиком, единственная женщина, которой хочется позвонить, оказывается из Вильнюса, и нельзя тошнить.