|
Иерусалимские хроники
Эпилог. IV (Парад поэзии)
Утром должны были репетировать шествие по городу на
лошадях. Сначала возражало министерство национальной чистоты, потому что лошадь -
это все-таки лошадь, конь! Это уже не средние века, чтобы лошадь. И для маккавеев
лошадь - не чистое животное. Но и сами поэты не могли до конца решить, кто
же на ней поедет. Решили поначалу, что повезут двух женщин - бухарку Меерзон
и Владимову, вместе ровно центнер, но Менделевич устроил какую-то невероятную
склоку. Он орал:
"Шмакодявку на коня - только через мой бездыханный
труп! Тем более обеих. И это против техники безопасности. Посмотрите, какая кляча!"
Лошадь действительно была неважнецкая. Ее привел откуда-то из либерального кибуца
трибун либералов поэт Дектер. Дектер божился, что лошадь стоила ему двести бонов,
но все знали, что это блеф, что он невероятный выжига и двоих теток на его лошадь
никогда не усадить. Главный распорядитель, профессор-маккавей Сигаль, начал подобострастно
шептать, чтобы на ней ехал сам Ножницын, и вроде бы все согласились, "и нашим,
и вашим", но старик из-за геморроя не хотел об этом и слышать. В конце концов
через город повели голую лошадь в голубой попоне, и к ней приделали крылья в смысле
Пегаса, что как бы ее готов оседлать победитель. За ней шла группа второстепенных
поэтов в полосатых нарядах, символизирующих поэтическое трудолюбие, а дальше уже
шли бронетранспортеры с маккавеями. Профессор Сигаль и Менделевич ехали в головном
транспортере, и я понял, что судьба конкурса решена. К сожалению, я ошибся. Утром
по телевидению выступал генерал-маккавей Эдуард Кузнецов (Смит). Он угрюмо сообщил,
что по его настоянию женщины-поэтессы к заключительным турам допущены не будут,
потому что за конкурсом следит много исполняющих-маккавеев и на них плохо действует
вид возбужденных поэтесс. Кроме того, шмакодявка своим альковным голосом нервирует
бойцов охраны театра. "Охраны от кого! - начала визжать Меерзон. - Что
я, перед ними голая, что ли, собираюсь выступать?!" Снова пришлось вмешаться главному
раввину, и Кузнецов (Смит) выступил с извинениями, но бухарка Меерзон из-за всех
этих распрей стала безумно подозрительной. Во время обеда я заметил, что она не
притрагивается ни к одному блюду, не дав попробовать стоящему за ней голодному
маккавею-охраннику. Впрочем, кормили довольно прилично, но без излишеств. Войнштейн
даже наивно крикнул, что поэт при жизни может обходиться простым бульоном, но
ему вовремя заткнули рот. Я так до сих пор еще ни разу не увидел ни в зале, ни
на сцене своего друга Арьева, но я слышал, что он прошел во второй тур и очень
понравился старцу. Дома нас ждал неприятный сюрприз:
Шкловец лежал еле живой в постели, и бледная Вирсавия
растерянно вокруг него хлопотала.
- Вы слышали?! - прошептал Шкловец чуть слышно. -
Этот подонок перед всей страной назвал ее с экрана грязным словом!
Я многозначительно взглянул на Барского. Мы совсем упустили
из виду, что утренний скандал с лошадью транслировался по второму каналу.
- Я убью его, я поклялся! Только бы мне для этого выжить.
Ну, как там она, ведь она невероятно ранима!
Мы успокоили Шкловца как могли, но пришлось обещать, что
мы возьмем его на финальный тур, а пока ему нужно беречь силы.
- Я возьму его на свой риск и страх, - обещал Григорий
Сильвестрович, - но чтобы непременно снял бороду и шляпу и как следует постригся.
Если мерзавец действительно влюблен, пусть едет бритым.
|
