Иерусалимские хроники

Часть третья

Глава шестая. ЛЮБОВЬ

    Нищие шпионы. Черт знает что, где это видано. Мы - шпионы идеи. Холодильника нет. Свет зажигать нельзя. Безобразие. Краковскую колбасу приходится держать за окном. Рябина - давленая. Райские яблочки - обкусанные. Глазам никак не привыкнуть к старому свету. Икона на стене. Я не могу трахаться под иконой - мне не по себе. Мальчик из Уржума. Центробалт. Молоко прокисло. Я устал тут сидеть в темноте и читать книгу для слепых по-венгерски. Сортир фосфоресцирует. Можно читать с фонариком. Ненавижу Рембрандта. У него внутренний свет. Я ненавижу внутренний свет. Я люблю бронзовые люстры на семьдесят персон. Самое отвратительное из того, что написал Рембрандт, - это возвращение блудного сына. Там все отвратительно. Но особенно гнусные у него пятки. Вот если они, затаившись, сидят так по ночам, то как им самим приходит в голову, что они венгры? Я вообще не думаю ни на каком языке, я мыслю температурными образами. Купили бы хоть за казенный счет кота. Еле ворочаю языком. Ты эти трусы забыла у епископа на батарее? Нет, другие. Ты что, правда, писатель? Да я сам не понимаю.
    - Почему ты сразу не сказала мне, что придется заниматься Белкером?
    - А что это меняет? Ты и сейчас еще можешь отказаться.
    - Разумеется. И от тебя я тоже могу отказаться.
    - И от меня. Что ты куришь? Дай мне сигарету.
    - Чем это пахнет? С улицы все время знакомый запах. Вроде ландыша.
    - Я не переношу запаха ландыша. Меня в пятнадцать лет от серебристого ландыша чуть не вырвало в автобусе. Пришлось выйти и тащиться две остановки пешком.
    - Неужели Белкер и сегодня не приедет?! Я так надеюсь, что нам удастся его уговорить.
    - Очень может быть.
    - Ты когда-нибудь его читала? Он довольно плохой поэт и пишет невнятные стихи про скобы и крюки. Но не хуже, чем двадцать других. Зачем понадобилось его трогать?
    - "Конгресс" решил, что Нобелевским лауреатом должен стать маккавей! Белкер обязан подчиняться партийной дисциплине.
    - Ужасно не хочется никого убивать. Пусть нам лучше меньше заплатят.
    - Знаешь, о чем я мечтаю? Мне ужасно хочется хорошего клюквенного варенья. И добавить туда ложечку сгущенки.
    - Видимо, его убьют. Еще, чего доброго, убьют во сне.
    - Клюкву умела варить только моя бабушка. Невероятно сложный рецепт.
    - Я бы не хотел никого убивать во сне. Даже такого придурка. Даже поэта. Может быть, ему мерещатся миры, а его взять и убить.
    - Не переживай раньше времени. Не исключено, что нам изменят задание, завтра мы все узнаем.
    - Холод какой! Мерзнуть из-за какого-то дерьмового поэта. Еще неизвестно, не проложит ли ему смертный приговор прямой путь к славе. Ты не в курсе, он уже все написал или еще пишет?
    - Кажется, пишет.
    - Тогда точно прославим! Станут говорить, что убит еврейский Есенин.
    - Не люблю Есенина. Я вообще не выношу поэзии! Но еще больше поэзии я не люблю гладить. Ты ужасно колешься! Почему ты не бреешься?
    - Я целыми днями бреюсь. Когда тебя нет, я смотрю в окно и бреюсь. Страшное зрелище. Вся нация похожа на бухгалтеров. Не может быть в одной стране столько бухгалтеров!
    - Значит, может.
    - Я мечтаю понять, как в тебе вообще происходит мыслительный процесс. Безумный хаос, из которого вдруг выползают слова "клюквенное варенье". Ты действительно никогда не была замужем?
    - Меня тошнит от этой идеи.
    - Обычно всех тошнит от этой идеи, но с тошнотой все справляются. Себе на голову. Тебе повезло. Как тебя звали в прошлой жизни? Ты же не всегда была Ависагой.
    - Меня звали Аней.
    - Прекрасное имя. Главное, очень еврейское. Ты меня любишь?
    - Откуда я знаю. Видимо, нет. Ты уже спрашивал. - Разве? Я начисто забыл.
    - Сегодня двадцать первый век. Я уже этим переболела, перестань. Давай лучше спать. Сколько осталось до утра?
    Сколько осталось до конца жизни? До конца весны? Сколько половых актов до конца любви? Восемьдесят, шестнадцать или два?