Иерусалимские хроники

Часть вторая

Глава седьмая. ФОТОГРАФ
(до конкурса пять с половиной месяцев)

    С утра приперся фотограф, увешанный тремя камерами, и начал передвигать меня по комнате.
    - Слушай, парень, - спросил я его, хоть я давно уже решил ни у кого ни о чем не допытываться, но слишком по-свойски он начал поворачивать мне ухо и вдвигать меня в камеру. - Ты для кого снимаешь, для газеты или для старика?
    Он посмотрел на меня осоловело, но ничего не ответил, откашлялся и с ненавистью повторил: "Будем снимать, будем снимать!"
    - Не бойся меня, - торопливо зашептал я, хватая его за куртку. - Я тут сижу один, почти ни с кем не общаюсь. Редактирую какие-то шедевры про яйцистого Кико, и они уходят в неведомый путь. Скажи мне, есть газета или нет, я хочу видеть результат! Меня все держат в неведении.
    Он ничего не отвечал и продолжал безостановочно снимать. Я сидел в кресле и жмурился от фотовспышек.
    Уже уходя, он громко спросил меня:
    - Хочешь выпить? Когда ты прерываешься? Приходи в два часа в "щель".
    - Спасибо, - ответил я и благодарно поморгал ему глазами, - меня давно уже никто не фотографировал, даже на пропуск. Было очень здорово.
    В течение дня ко мне наведывались несколько младших переводчиков и парочка местных авторов. Я их путал. Кажется даже, что они приносили один и тот же текст. Фамилия одного из них была Местечкин из Риги. Он явился в самом конце работы, и пока я читал, стоял, как демон, над окном, собираясь взлететь.
    - Нет, - сказал я, - все-таки нет.
    - У меня пять опубликованных вещей, - сказал он, презрительно оскалившись, - Андрей Дормидонтович их знает!
    - Вот и посылайте прямо ему. Вы, видимо, очень талантливый человек, но пишете вы очень невнятно. Более того, невнятицу вы превращаете в прием. Прошлый раз я думал, что это случайность, а сейчас я вижу тот же дребезжащий кусок, но только более вылизанный.
    Писатель из Риги ушел, хлопнув дверью, а я вдруг почувствовал, что превращаюсь в гниду Писарева. Я ощущал в себе тягу к просветительству. Я искренне хотел научить писать Григория Сильвестровича и несколько раз объяснял ему, какое у него будет удовлетворение, если он сам напишет свой "Русский романс", без посторонней помощи. "Каждый сам должен написать свой роман!" - повторял я ему при каждой встрече, но Григорий Сильвестрович ссылался на редакционные дела и в руки не давался. В очередную пятницу, когда я столкнулся с ним на лестнице, он куда-то спешил. Он меня осмотрел критически и спросил: "Ты куда?" - "Проветриться". - "Ну, сходи. Зайчик тебе звонил?" - "Да, но нельзя печатать, там написано "мясо женщины", лучше перепечатывать Мериме". - "Подумай еще". Иногда Григорий Сильвестрович спорил, но я всегда мог настоять на своем. Если удастся усадить его за стол, то может получиться настоящий хамский писатель, как Лютер. При всей его циничности у него имелись идеалы, я это отчетливо слышал. Называет себя масоном-кровником. Кстати, я слышал по московскому радио репортаж о переписи русских за границей. Было несколько методов проверки, могло ли это быть рукой Москвы.
    Я вышел на Яффо. В узком месте, где работали норвежцы-гранитчики, конная полиция проверяла документы у нищих. Я потрогал, на месте ли мой значок прессы. Собственно, не я придумал этот мир, и он мне нравился таким, какой он есть. Даже работа в редакции не надоедала, но я хотел увидеть хотя бы один номер, чтобы убедиться, что это не мистификация. Я надеялся, что удастся выпросить у Сеньки свежий номер газеты. Но когда я заглянул в "Таамон" - он был уже сильно пьян и сразу стал на меня орать. "Ты меня под монастырь не подводи! Тут шутки не шутят, это Конгресс!"
    Я перестал бояться этих слов. Мне казалось, что сегодня я выужу из него правду. "Пойдем ко мне пить, тут не поговорить, - сказал я, - или к тебе". "Хочешь, покажу тебе свою студию?" - хвастливо предложил он. Студия действительно оказалась шикарной: белые стены, юпитеры и обшитая бархатом римская сцена. Я слушал вполуха его болтовню: "Надо бы поговорить, ты парень искренний, но ты не должен подставлять свою голову, ты подписку давал? Нет? Тем хуже, мне ведь тоже душно. Ты думаешь, что все чисто. Конгресс и все такое прочее - ты Сеньку спроси. Сенька тебе скажет. Сене нечего скрывать - Сеня чист как стеклышко", - он шептал, оглядываясь по сторонам. - "Хочешь, я тебе еще закажу?"
    - Мы дома!
    - А-а! - он передернулся. - Я хочу верить, что все чисто, но для этого я слишком долго знаю Гришку, и он держит свои волосатые руки на моей шее. Захочет и в следующую секунду перекроет мне кислород. И есть большая тревога. Еще по грамулечке? Что ты меня про газету пытаешь? "Хроники" откроются в день "Д", когда русский язык станет вне закона!
    Его шатало, и он безостановочно говорил, но направлять разговор в нужное русло мне не удавалось.
    - Черт меня дергает болтать! Но тебя я вижу, ты парень непутевый, не перебивай! Ты никогда ничего не добьешься в жизни, это я тебе от сердца скажу. А Гришку я знаю вот с таких лет. Ты думаешь, он всегда таким гоголем ходил? Швед? Король Густав? Я видал таких шведов. Когда я его знал, он работал сантехником в жилконторе. Натуральный сантехник-интеллигент. И еще чего-то пописывал, но слабенько. Такой был вылитый Ноздрев, который работает в жилконторе и пишет маслом. Я не говорю, что совсем без таланта, - да ты меня не слушаешь?!
    Я действительно повернулся к нему спиной и рассматривал фотографии.
    Готовых макетов "Хроник" у Сеньки не было, а самые страшные признания про Гоголя и Ноздрева действовали мне на нервы.
    Вся стена лаборатории была завешана женскими портретами.
    - Это твои?
    - Угу, - сказал он сонно, - Сеня есть художник гадоль. Выбирай, монах, какую хочешь. Девочки специально для кельи.
    - Хорошо, - довольно согласился я, - я возьму вот эту. Повешу над письменным столом и буду вдохновляться.
    Сеня уже не слышал, он спал.