Иерусалимские хроники

Часть первая

Глава одиннадцатая. БЕРИ ВЫШЕ

    В "Таамоне" никого не было. Негр растолкал меня и сказал, что они закрываются. Может быть, Женя меня не заметил или просто не захотел меня будить. Хмель прошел. Я попросил негра в последний раз записать мне на счет и вышел на улицу. Запахло весной. Вот и еще одну зиму я здесь провел. Скоро уже пальцев не хватит считать эти зимы. Я услышал, что меня кто-то тихо окликает. Я подошел поближе. "Идите к Боре в госпиталь, - зашептал Арьев, - я буду там вас ждать!" Он совершенно уже рехнулся, при встрече со мной пока еще не нужны такие предосторожности. И я не собираю коробочки из-под фруктового йогурта, как покойный Габриэлов. Но жизнь на дне очень затягивает, и за средний класс меня принять уже нельзя.
    Я пролез под колючую проволоку и стал ждать. Через несколько минут в воротах госпиталя возник черный силуэт. Мы спустились по винтовой лестнице в подвал, и я зажег толстую субботнюю свечу. Боря спал. Шиллера в подвале не было, но в углу за его матрацем стояла початая бутылка арака.
    Пока я оглядывался, Женя вел со мной шепотом невероятно возвышенный разговор. Что пришли добрые люди с котом, и он струсил и сбежал с работы, но теперь он им благодарен. Иначе он никогда бы не решился начать новую жизнь. И мне он благодарен. Женя всегда немного плывет, и в разговорах его постоянно приходится одергивать. "Вы не могли бы зайти ко мне в офис и забрать оттуда мои вещи, - прошептал он, - я приготовил записку!"
    - Давайте я сделаю костерок, - сказал я громким голосом, но Борис Федорович даже не шелохнулся, - у них тут дрова запасены. Пожрать вы с собой ничего не захватили?
    - Что мне, с собой бутерброды таскать?! - недовольно отозвался Арьев.
    - Не сердитесь, вот у Бори есть редиска. Он уже ничего толком не может украсть, кроме редисок. Докладывайте, что с вами стряслось. С женой опять не заладилось?
    - Перестаньте строить из себя Смердякова, - прошипел он.
    - А вы перестаньте шептаться! Чего вы меня сюда ползком заставили добираться? Поговорить о качестве прозы?
    - Я дал подписку о неразглашении.
    - Ох, ни хуя себе! О неразглашении чего?!
    - Большего я вам пока сказать не могу.
    - Женя, вы удивительный болтун. Вы уже почти все сказали.
    - Не ловите меня на слове!
    - Вы поступили работать в КГБ?
    - Бери выше!
    - Выше я не знаю. Ваше здоровье!
    - Крепкая, зараза. Знаете, чувствую себя обновленным человеком!
    Мы пили арак из горлышка и закусывали редиской, Арьев сообщал мне прямо поразительные вещи! Этот трепетный человек, этот эстет с больной печенкой вдруг устроился в какое-то тайное русское общество, ля ренессанс рюс!
    - Ну хорошо, русский союз, Молодая Россия, но при чем тут вы? - недоуменно выспрашивал я. - У вас еврейский индекс пятьдесят четыре?
    - Индекс липовый. И они об этом знают. Я - русский, хорошо бы вам это запомнить! - упрямо отвечал мой собеседник.
    - Хорошо, хорошо, я не против, я тоже русский.
    Борис Федорович Усвяцов перевернулся во сне и что-то промычал.
    Мы еще выпили, и Арьев продолжал болтать о русских реформах. "Зашевелились! Они думают теперь колонизировать Аляску. Но старец сказал свое решительное "нет!", пусть гады возвращаются! Этих туда, а тех - сюда! И знаете, кто их повернет? Пресса! Их повернет наш печатный орган. Эта газета изменит судьбы мира!"
    Женя был страшно взвинчен. Он размахивал своими нелепыми руками, и на мрачных госпитальных стенах от костра отражались длинные тревожные тени.
    - Вы имеете хоть отдаленное представление о том, как делается газета?
    - Я закончил с отличием тартуский филфак!
    - Мы все тут что-нибудь закончили, - сказал я.
    - Понимаете, - пьяным голосом орал Арьев, - Министерство Интеграции хочет купить старика - и израильтян можно по-человечески понять, евреев сюда пока больше везти нельзя. Тогда самим нечего будет жрать. Конечно, живы сионистские идеалы, но людей нельзя селить в юртах! Они все-таки не монголы! И зря старец не готов ни к каким компромиссам! Но он неподкупен. Чист как кристалл. А претворять его идеи за гроши приходится нам, рядовым работникам "Конгресса"! Только вы никому не говорите, что я с вами делюсь, - это в ваших же интересах. Они вас раздавят!
    - Меня уже некуда дальше давить. Так это и есть "Русский конгресс"? Я уже имел счастье слышать.
    Женя картинно развел руками: "Через пять лет в России не останется ни одного еврея! "Национальный обмен" - вот главная идея старика! Помочь всем угнетенным нациям вернуться в точки исхода. И вернуть России всех генетически русских!"
    - Бред! Каких русских?! Разве что вы сами и пять придурков в Аргентине. Но я не видел еще ни одного человека, который готов вернуться в Новую Москву. И как вам удастся их отловить? Или вы их клиппируете, как аистов?!
    Женя посмотрел на меня внимательно, но сдержался и ничего не сказал. Я понял, что он чего-то не договаривает.
    - Слушайте, Арьев, шепните мне по-честному, вы же не поддерживали "Указ 512"?! Зачем же вы с ними сотрудничаете? Вы плохо кончите.
    - Может быть и так, - сказал он, на секунду очнувшись, - терять мне все равно нечего. Вам никогда не приходилось служить в национальном офисе? Сидеть там с половины восьмого до трех и молиться на свой индекс?! Единственная отдушина - это читать в сортирах детективы. А тут запахло свободой и жизнью. И все-таки делаем настоящее дело! Скоро в Израиле появится свой Нобелевский лауреат!
    - В какой области?
    - При чем тут области? В литературной области! В изящной словесности.
    Я только изумленно присвистнул.
    - А кого вы собираетесь отрядить в Нобелевские лауреаты? Ирину Левинзон?! Или, может быть, Гришку Вассермана?
    - Это еще кто? Поэт? Сколько их развелось! - Женя неодобрительно раздул ноздри. - Нет, скорее всего, выдвинут Мишку Менделевича.
    - "Армяшку"? - опешил я.
    - Да вы читали его дремы о русском корне? Старец был потрясен!
    - Я не читаю по-турецки.
    - И зря! Впрочем, есть переводы. Я впервые кому-то позавидовал - талантище! Даром что бакинец.
    - Слушайте, может быть, вы и сами надумали вернуться? - спросил я с любопытством.
    Арьев деланно засмеялся: "А почему бы и нет? Все куда-нибудь возвращаются. Все равно скоро подохнем. Если вы захотите, я скоро смогу начать вас печатать. Да не стройте из себя девственницу! Раз пишете, значит желаете видеть себя напечатанным. Если старцу Ножницыну подойдет, я смогу брать у вас по одному материалу в номер. Тема не имеет значения".
    - У вас что, ежемесячник? - как можно вежливее спросил я.
    - А черт его знает, я еще сам не разобрался. Говорят, что это будет не простая газета, а, так сказать, для вождей. Вроде предостережения.
    - Кто же это вам говорил?
    - Кто надо, тот и говорил. Начальство говорило. В общем, ждите меня здесь по четвергам, и пока никому ни слова. В это же время, и приготовьте какой-нибудь стоящий материал. Этот упырь пусть тут пока валяется, а второго юродивого мы отсюда перевели.
    Я решил, что ослышался, и промолчал.
    - У вас нет с собой немного денег? - спросил я. - В виде аванса.
    - С деньгами сложность. Я же сказал вам, что текст должен понравиться старцу. Сколько вам нужно?
    - Дайте сто шекелей. Или знаете, дайте сразу сто двадцать. Если рассказ не подойдет, то я вам верну.
    - Брат! Ты сделаешь так, чтобы рассказ подошел! - жестко отрезал Арьев и стал подниматься к выходу.
    - Я постараюсь, "брат", - сказал я ему вдогонку. И вдруг увидел, что Борис Федорович не спит и пристально из темноты на меня смотрит.
    - Продался христопродавцу? - торжественно спросил он.
    - Продался, продался, - ответил я недовольно.
    - Если эта гнида что-нибудь сделает с Шиллером, я ему пасть порву.
    - Конечно, Боря, порвешь, - сказал я устало, - но лучше тебе самому отсюда убираться.
    Он зло засопел, потом пробурчал:
    - Возраст уже не тот - мне хата нужна с плитой. Веди меня к христианам - пусть везут в Европу, я согласен.
    - Хорошо. В следующий понедельник пойдем, в Йом-шени. Только не пей с утра - Ван-Хувен этого сильно не любит.