Шианг-май (Chiang-Mei)

Глава вторая. МОЙ БРЕД

    Unsinn. Выходить из вагона был отчетливый лакейский страх. Женщина собирала впереди меня ребенка в арбузной мякоти, от чего у меня по памяти начала болеть голова. Не так болеть, но гореть, и пухла. Прошел маленький полицейский и оскалился. Я все-таки вышел, потому что нельзя оставаться в вагоне. Я не очень в вагоне понимал, что происходит, потому что вагон тогда отогнали, и была в голове сильная тяжесть. Я провел пальцами по волосам, потому что если смотрят, может быть, волосы не были в порядке. И пошел. А у локомотива все сидели, смотрели насквозь меня и смеялись. Где стоял локомотив из цветков. Не который локомотив от поезда, а на площади. Но сначала я обернулся и проверил назад - и светофор запылал в огне, а во мне что-то щелкнуло. Голова перестала болеть, но смотреть стало трудно, и я знал уже, что произошло, только не мог еще вспомнить. И этот звук. Я перешел там, где машины. Так бывает от светофора, когда включают. Я машину не брал - замки закроют, и там казнят. На глазах были стекла от солнца, но мне было их не сдернуть. Я поискал их на лице, но не мог на них напасть. Все было не в таком свете, как раньше, а размалевано красным, потому я думал, что очки. И этот звук. Мешало назло думать вперед. Я нашел рикшу. В Шианг. Deutsche Mutter, lasst ihre Sohne nicht hierhin. Пять в круге. Я привалился к сиденью. Из парчи. Не горячее. Не малярия. Не варят. Капал кислоту на прошлый год. Фляшь-бяк был со мной, если знаете. Откатка. Сколько лет нужно угробить на наркотический сон, чтобы так взлететь просто ступив на эту землю! Рикша пылил вперед, улица была красная и царапала, сухая, без ветра. Вся в кирпичных пятнах. В отеле администратор цены не заламывала. Но так же самое скалилась, ничего занимательного во мне не было, но они начали смеяться. А притворялись, что сначала улыбнутся. Я был совершенно голый, в одежде, но голый, у меня не было защиты от людей. Наверх был лифт без зеркал, и все ждали, а я не глядел, вниз глядел. В номере сказал, что зеркала завесить. Я положил вещи на кровать. На такую кушетку и снял туфли. Сидел в носках. На покрывале лежала пижама. Недорогой отель. Горячая пижамная куртка и брюки. Тогда я заметил бордовые лилии. Сунит писала лотосы удачно. Лилии. Я начал искать в чемодане пижаму, потому чтобы без лилий. А на занавеси еще просвечивали ядовитые бордовые бабочки. И этот звук. Я перевернул чемодан на лицо и перестал искать, затем, что сразу устал. И пошел выйти через вход. Мальчишка там стоял с велосипедом. Я пошел по улице. Мальчишка тоже скалился, но боялся видеть. Еще потому ушел, что на креслах и вместо окна была сетка бабочек. Я тогда пошел по аллее. Nach meiner Lotte suchen. Где жили ее родные и дядя. А за этим в трех кварталах идти была мануфактура. Я потому пишу объяснение, что это была вблизи ее дома гостиница. Но дома их не было, и мануфактуры я не увидел. А вместо стоял ресторан. Не просто был как лавка, а было три зала. Но я знал, что здесь раньше стояла мануфактура Сунит. Потому что было рядом за углом. Не было никого, чтобы спросить. Хозяин был бирманец. Не говорил со мной. Я хотел вернуться, чтобы спросить. Но он за этим помотал головой. "Где я жил?" - спросил я. "Вы жили в "Римпинге". "Римпинг". Да, так называется отель, где я заплатил. Там были эти лилии, да, бордовые цветы на креслах. Цветные красные бабочки. Большие жирные красные шелкопряды-бабочки, как тупые пальцы, и красные. "Вернитесь в отель, там автобус", - сказал хозяин ресторанчика. Он был бирманец. Там много было из Бирмы в Шианг. Их можно сразу отличить, все были в красном. Я ничего не сказал ему. И пошел искать отель и взять в чемодане адрес. Отель "Римпинг". Я точно помнил это название имени. Но вслух я не говорил. Автобус стоял, и все на меня смотрели напрямик. Все ждали, что я сделаю. Я вошел сзади, чтобы они не смотрели. А за пультом кондуктора не было человека. Поэтому не ехали. Потом вошла кондуктор и дала мне на палочке ананас. Все стали смотреть. Он был с прожилками, и беспокоило, потому такой цвет. Но я насторожился, что она вошла в автобус и дала мне сразу и смеясь. Я тогда отдал ей и вышел. Пошел прямо по улице, но не так далеко, и опять поднялся в комнату искать адрес. Все еще на покрывале лежали пижама и чемодан. Но вне меня там кто-то был до. Это было явственно ощутимо, потому что были люди и до меня вслух смеялись. Я опять пошел по Басан, и дошел до дома ее дяди. Его не было. Даже дома не было. Ничего не было. Мануфактуры не было. Краем сознания я помнил, что идет фляшь-бяк. Flashback. Что я могу летать, но наверх идти поэтому нельзя. Когда начался, я не помнил, и не помнил, где мануфактура начала таять, я успел наступить на это видение ногой. И там ничего не осталось. Я вошел опять в ресторан и сказал ему, чтобы принес еду, потому что я хочу есть. Он стал тогда смеяться. Это было невежливо. Он объяснил, что бурый рис дадут в тюрьме. Hinterm Gitter. Он сказал "в тюрьме", но не сказал "мне". Но так смеялся, что было видно, что думает "мне". Я сел в углу зала ждать. Вся зала превратилась красной. Кислота мне не удовольствие. И не развлечение больше. Пока несет кверху, держит страх, что не вернусь. Фалда скатерти тоже была красной. Теперь нужно было, не торопясь, повернуть шею и посмотреть в зеркало, какое у меня лицо. Удивление, что был один угол, и я сидел в него спиной. Там еще было кресло, но не было повернуться мне. Потому что этот мог принести есть, и вошло несколько красных девушек. Рубиновым ртом и красными мантиями как плащах. Брови были красной кровью, и на портьерах опять эти бордовые шелкопряды с зубами. Я тогда сел и не поднял головы. Стол был не так сильно красный, но красный. Еду принес красную. Красный соус и вилку. Я решил не есть. Если все так красное и уйти. Но не мог уйти, потому что надо было ждать, пока девушек нет в проходе. Надо было повернуть шею в зеркало, когда все не смотрят. Я сидел и смотрел на ногти, так как один начал выпадать, но не начисто. Так что до конца я не знал, но на границе, где рука - ноготь. Не про это я сначала думал, а где был двор мануфактуры, из стены свисала рука. А сейчас была красная трава, но не так живая. Попадание было высоким, но не пронзительным. Я смеялся оттого, что взлетаю бесплатно. Меня больше беспокоило, что все было так однообразно в цвете, и за тем не было лиц. Я увидел, что кто-то заглядывает в окно, и тогда пришел хозяин и сказал "Ну что?". А глаз красный. Краснее одежд. Я уже много месяцев был стрэйт, не курил и не кололся. Девушки развернули плащи, и подкладки стали так же красными, а верх исчез. Мне тогда пришла идея, что нужно самому позвать хозяина, но тогда у красной девушки стал расходиться шов на лбу, но не так страшно, потому что мы были в среде. Я всегда знал, что должен же иметься шов во лбу, и начал смотреть, что будет. Но они замахали руками и пылали как архангелы. И смотрели на меня. Если удастся мне проверить, то буду смотреть в зеркало, но он не шел. Я закрыл глаза и постучал по столу. Я их видел сквозь глаза. А он не мог заставить меня смотреть ему в красный глаз. Он тогда тихо спросил, чего мне надо. А я сказал безразлично "молоко". Чтобы не выдать свое внимание и что я проверяю. А я просто устал, и за этим закрыл глаза. Сейчас не выдать бы себя мне. Если молоко красное, то надо, чтобы меня никто не знал, и переодеться тоже с такими цветами, и никто совершенно невдомек понять, что все красно. Бирманец принес молоко и грохнул об стол. И чувство было, что он не ушел назад, а не знает до конца. Подозревать меня или нет. Но я все не решался раскрыть себе глаза. Девушки ушли. Одна, со лбом, самая первая ушла. Посмотрела на меня и ушла. Как предчувствие было не выходить из вагона. Но тогда не так было все краснеть подряд. Странно, что мануфактуры так не было. Я осторожно начал открывать глаза. Он меня очень выручил. Пелена со лба сошла, и я открыл глаза широко: все кругом налилось страшной солнечной красотой - толстые румяные девочки, белки хозяина, его шея, шелковый костюм и отвратительные тутовые шелкопряды на всех стенах. Я поднял глаза на всех, кто был на потолке и в комнате. Я боялся. Что-то соскочило, и я посмотрел на стакан с молоком. Приступ кончился. Молоко было белым.