Шианг-май (Chiang-Mei)

Глава первая. ПОЕЗД

    В конце концов, это только слезливая немецкая история, и хорошо бы когда-нибудь забыть, что ты - немец. Хороший немец, или ублюдочный кельнский немец, которым являюсь я, но все-таки немец. Впрочем, генеалогия моего города спорна. У меня были две персональные выставки в сентябре, и я даже удостоился статьи в "Шпигель", и собирался задержаться в Кельне еще на месяц, когда где-то в районе Валлрафф-платца, где помещалась одна из маленьких галерей, я набрал номер Винклера, и он сказал мне, что на мое имя пришла телеграмма из Шианг-май, и прочитал мне ее по телефону с этим характерным винклеровским смешком, в данном случае - не очень уместным. Sunit gestorben.
    И с этого момента можно было особенно не торопиться с отъездом, но на меня спустилось объемное тупое омерзение от Кельна, от языка, на котором я устал думать, и, не заезжая домой, я взял билет до Бангкока, выбрав сингапурскую авиалинию, что стоило мне почти суточного ожидания во Франкфурте. От "Люфт-ханза" я отказался по мотивам, которые я не мог достаточно четко объяснить билетному агенту, и ограничился неопределенным жестом полусексуального толка, который он одобрил. Жест этот значил, что, не будь на свете Хинтериндии, я, может быть, и имел бы какое-нибудь мнение о европеянках, в частности, о германках, но - увы. И, скорее всего, кроме моих расистских взглядов, меня страховал еще панический страх, потому что только в цветном кресле, чувствуя дыхание стюардессы в саронге, я мог до конца обнажить свою сущность: принадлежность к братству германских жидов с голубыми мутными глазами негерманского выражения, к которым я себя отношу, дополненную темной прядью волос на фоне свалявшейся соломы, которую "Шпигель" принял за живописную проекцию хардрока, а на деле являющейся не более чем артефактом кельнской природы. Mutant. Если определенное количество часов я не могу сейчас с достаточной ясностью восстановить в памяти, то это только внешне было связано с бесплатными напитками, которые разносят в сингапурских самолетах, и бутылкой тикийи, привезенной Винклером по моей просьбе из Мехико-сити, а по сути своей было сменой дыхания, что всегда предшествует моей смерти человека-европейца, и по сторонам моей души и тела начинают выползать и заново открываться позеленевшие от бездействия жаберные пары, феномен, о котором догадывался Винклер. Вручая мне тикийу, он не удержался от намеков на туманный блеск будущего, которое только формально будущее, а фактически уже настоящее, скрепленное разумностью жизни, которую я, по его мнению, веду. И мой полет в Бангкок он назвал бы преступным рецидивом печальных семидесятых, известно чем закончившихся. ("И сейчас", "и давно пора", Blodsinn, "когда он", "глупо подвергать".) Хоть, в общем-то я никогда не был настоящим аддиктом, скорее это было просто частью моей философии, и не одному компьютеру на свете так и не удалось зафиксировать мое антигерманское пристрастие.
    Когда по прошествии лет вы начинаете считать на часы и пытаетесь поместить себя в худший момент своей жизни, то сначала вы вдруг находите себя во втором классе поезда. И в одной из рук у вас зажаты казначейские билеты с напомаженным Бумиколем в неизменных идиотских очках, с неизменно вежливо-идиотским выражением лица. Это второй король в моей жизни, о котором я могу сказать, что он реально существует в плоти. Король снялся вместе с толстой американизированной принцессой и королевой Зирикит с проспекта вселенских красавиц. Эта царственная троица изображена на фоне самой пустынной школы на свете: на косогоре за деревней племени Тайз. Единственного обращенного племени, с тяжелыми корейскими лицами, отказавшегося от мака и сеющего на маковых полях рис и цветную индейскую кукурузу. Я ночевал в этой школе. Это - продуваемый ветром каменный барак с врытыми партами, со снесенной дверью и подозрительно разглядывающей белых людей ушастой школьной крысой. Она давно уже не видела тут ни учеников, ни учителей, несмотря на поступательное движение прогресса и царские увещания. Flieg gen Norden, mien Herz. К границе золотого макового треугольника, при упоминании которого начинает тревожно колотиться сердце германской матери. Цивилизация летит тут в золотой карете запряжённой миссионерами и фирмой "Coca- Cola". Но дальше на север, за гоминдановские деревни, мимо сонных деревень племени Лизу, дальше проводником прогресса шел только "коук". Вплоть до племени Мео - племени странных дел, мертвые которого превращаются в тигров. А во что превращались женщины страны моей Сиама, во что превратилась принцесса моя Сунит, мне только предстояло выяснить. У неё была восьмая часть королевской крови и пушистое выражение лица. Она пела мне в постели мои любимые песни в шелковой индокитайской интерпретации сколько просишь раз подряд. У неё были мягкие круглые локти и аромат, в который можно зарыться и в нем жить. Leben der Zukunft, rufe aus, ich vernehme dich nicht. Во что превращаются женщины, которых нельзя спрашивать о будущем и о прошлом, которых нельзя удерживать за запястье, чтобы тебя не принимали за извращенного насильника, во что превращаются женщины, выбрасывающиеся дважды в неделю из старенького американского самолета - пятьсот бахт прыжок. Что такое, собственно, любовь? Если отвлечься от классических определений, вырубленных лютеранскими Библиями, то где эта степень идеальности твоей женщины, которая не знала Бога, и была просто женщиной на земле. Бывшая школьница, которой платили по пять сотен за прыжок. У неё даже на школьной блузке был нестершийся личный номер. Когда вы помещаете себя в прошлое, то сначала вам мерещится женщина вашей жизни, которую вы поливаете водой из тяжелого бронзового ковша, и она сидит на изваянных корточках, касаясь коленями снисходительно блестящей скальной ванны, и в воздухе застыли мириады брызг. Каждую каплю вы знаете в лицо.
    И вас обжигает наплывающими волнами сиамской кожи, душистой смеси гянджи и неведомого плода, плода, повисшего в нигде, потому что никаких аналогий в вашей жизни не было, и сравнивать вам не с чем.
    Только с цветными снами, которые она любит пересказывать на ухо. Damals halt, nun ist sie tot.
    Прижавшись смуглой грудью с нестершимся школьным номером. Ich glaube nicht an ihren Tod.
    В смерть женщины, плывущей кругом твоего тела плавными движениями матовой дикой кошки, зарабатывающей на жизнь почти так же, как я - кистью на свежем папирусе бамбуковых зонтов. Пружиня кистью на декоративном шелке, детским маслом, густыми цветами скрытой мощи, которые потом вспыхнут под дождем в руках красавиц и депигментированных гормональных уродов, вылезающих из карликовых экскурсионных автобусов.
    Вы помещаете себя в прошлое, и на затылке у вас свободные руки женщины, у которой необыкновенно гнутся кисти и пальцы, женщины, видевшей снег.
    Знаете, не много женщин в Таиланде видело во время нашей жизни снег.
    И когда вы пытаетесь не ошибиться и отвалиться от сквозной трубы времени более или менее точно в свою жизнь, спотыкаясь об одичавшие докитайские цивилизации, различая век от века по цветам шаманов, то... То вы бьетесь плашмя о стену леса, где кончаются дороги и начинается Шай Юнайтед Форсис, где начинается другой, настоящий король - Крунг-сан, отделивший мак от Бирмы, где пропадают и не возвращаются крепкие мальчики из Си-Ай-Эй, или Раушгифтдицеа-ната, открывшего, наконец, свою собственную контору с застекленными окнами на окраине Бангкока. Безукоризненные татуированные хиппи, но их выдает апперкласс тай, Thai, das in Geheimdiensten gelernt wird, на таком языке обычно иностранцы не разговаривают.
    А разговаривают сирены и духи гор, и, отчасти, забывшиеся полуденным опиумным счастьем свайные деревни, окруженные мертвой зоной страха. И, чтобы тебя не приняли за чужого, ты невпопад, еще в самолете, громко смеешься, с треском ломишься сквозь кусты, успокаиваешь лохматых собак, и перед тобою не выдергивают бревен с выдолбленными ступенями, и на уровне губ любимая ступня в резиновых сандалиях, пальцы и ногти, и ее зовут Сунит. So hiess sie.
    Когда вы возвращаетесь в прошлое, вы находитесь в Шианг-май. Городе смерти. Днем Шианг-май - это рай. Это самый зеленый город на свете, пьяницы которого склоняют голову над бутылкой меконг виски и грустят. Это заспанный плоский город, и его девушки всегда только что проснулись. Ночью Шианг-май - это Шианг-май. Когда я полностью очнулся, посмотрел по сторонам и поджал под себя ноги, я ехал вторым ночным классом из Бангкока в Шианг-май, в ладони у меня был дареный цыпленок, таинственным образом туда перешедший, и память о том, что поезда реже грабят. Я прошел в туалет и осмотрел себя - я достаточно точно поместил себя во времени, хоть изображение все-таки немного двоилось и плыло в зеркале. Может быть, это были такие зеркала. Поезд остановился. Продавцы жареных цыплят рассеянно выкатились на платформу и по неслышному мне призыву мотнули головами в сторону встречного состава, который повезет остаток цыплят обратно на юг.
    Впереди была еще вся ночь. Der dunkle Mantel der Nacht senkt sich herab.
    Это очень долго - ночь. В приглушенном зеленоватом цвете. В кресле передо мною шелохнулась спящая девочка, и я начал смотреть на нее и возвращаться к реальности. Трудно до конца поверить, что в наше время кто-то может умереть от горлового кровотечения. Возможность погибнуть от туберкулеза казалась мне неправдоподобной и смешной, и я потеребил в сознании ее голос, приглушенный зеленоватый голос. Она сказала: - Не могла понять людей в Швейцарии, так богаты и так несчастны...
    Конечно, если вы родились в Таиланде и вам может нравиться немецкая Швейцария, то с вами что-то не в порядке. Но трудно быть обрученным с женщиной, которая живет в воде и дышит воздухом другого состава, и единственное условие неизменно - что вы можете быть вместе только в Таиланде. Точнее, только на севере, потому что даже в Бангкоке она жить наотрез отказывалась. Там была тайна, которой нельзя касаться. В этом невозможность и прелесть жизни с сиамкой, что кругом вас зарытые тайны, о которых не спрашивают. Geheimniss. И можно только гадать, какие хрустальные узы могут быть с разбившейся на твоих глазах двоюродной сестрой, когда ты еще полную минуту должна демонстрировать стадиону свое искусство, а она летит под тобою, скользит, уходит вниз камнем. Verdammte Siamesinnenromantik. Все, что я с невероятным трудом смог узнать, был достоверный факт, что мистическая двадцатилетняя кузина уходила камнем вниз, в никогда, вдребезги пьяной.
    Когда ты со своей тевтонской настойчивостью докапываешься до дна, то в руках остается фотография двух прогнувшихся в воздухе сестер с нестерпимыми лиловыми надкрыльями.
    Боже, как страшно, как темно, как пусто в Таиланде ночью. Слишком много звезд, и навсегда уходит солнце. Поезд отсчитывал мили моей жизни без женщины, которая была моей точеной тенью, невыездной из Сиама русалкой, видевшей белый снег.
    Я проснулся в седьмом часу утра. Поезд пришел в Шианг-май.