Критические статьи

Проза транзита. Михаил Федотов. Соотечественники

    Читая прозу Михаила Федотова, все время ощущаешь в ней следы Хемингуэя. Поначалу это удивляет - как-то несовременно, старомодно, полузабыто. Даже сам автор жалуется: "У Хемингуэя, действительно, очень заразный стиль".
    Но потом вдруг понимаешь, что Хемингуэй у Федотова не от реликтовых вкусов, а от общности судьбы.
    В 60-е годы, когда все ходили в грубых свитерах и шпарили наизусть "Фиесту", Хемингуэй был знаком чужого мира. Но теперь русский писатель сам оказался на месте бородатого американца. Эмиграция странным образом сблизила нас с бывшим кумиром. Федотов, космополит с ошметками иностранных языков, шляется по миру без цели и смысла. Его гонит неукорененность в быте, непристроенность к какой-либо системе - взглядов, принципов, идей.
    Он, как и Хемингуэй, этой пристроенности и не ищет.
    Его географическое место пребывания случайно. Окружающий мир ему равно чужд. Добровольно и сознательно лишив себя корней, он не хочет и не может зарыться в новую землю.
    Герой Федотова - перекати-поле. И как раз это выводит его за рамки эмигрантской литературы. Хемингуэя мы ведь не назовем эмигрантом.
    Федотов осваивает личность автономную от окружающего мира, не зависимую от внешних обстоятельств. А к внешним обстоятельствам относится и язык, на котором говорят соседи, и Бог, в которого они верят, и название страны, которую они называют своей родиной. Такую личность следует назвать свободной, может быть - экзистенциальной. Хаотически передвигаясь по чужому миру, герой Федотова все свое носит с собой. Ему, в принципе, безразлично, где стучать на своей машинке с полугреческим-полулатинским шрифтом. Он доверчиво отдается потоку странной, чужой жизни, подспудно отдавая себе отчет в том, что никакой другой никогда и не было. Отсюда такое необычное в эмиграции нежелание сравнивать: "Там плохо. Здесь плохо. Всюду, впрочем, хуже".
    Отказываясь от традиционной темы "там" и "здесь", Федотов высвобождает в себе особую повествовательную энергию. Герой его живет непредвзято, без оценки. Действительность он воспринимает эмоционально, интуитивно, не пропуская сквозь интеллектуальный фильтр прошлой памяти и будущей надежды. Он существует в вакууме момента, но к моменту этому относится с пристальным вниманием и благодарностью.
    Хемингуэй у Федотова - от схожести судьбы, а не стиля.
    Большую книгу Михаила Федотова, вышедшую в прошлом году в Иерусалиме, можно назвать однотомником. Здесь представлены разные жанры (от романа до открытых писем), помещены отрывки, отдельные главы, незаконченное. Кое-что в сборнике кажется нам претенциозным и надуманным (фрагмент "Ангелтань").
    Кое-что просто непонятным (статья "Можно ли верить Библии"). Но в целом эта книга открывает эмиграции нового зрелого писателя, не заметить которого - преступление перед нашей, не такой уж богатой литературой третьей волны.
    Книгу открывает роман "Соотечественники". Это история...
    Впрочем, история ли? Да и роман ли? Скорее, это - пролог к роману. Затянувшаяся экспозиция к нему.
    Федотов знакомит нас с двумя полюсами своего повествования, двумя точками притяжения, вокруг которых группируются образы и обстоятельства.
    Первый - это Анна. Молодая, красивая женщина, хирург-онколог. Она погружена в сложные, не всегда внятные отношения с людьми из своей компании. Компания эта - срез обычной интеллигентной среды, разделяющей со всей страной капризы интеллектуальной моды. Здесь есть йоги, новообращенные христиане, убежденные евреи. Здесь спорят о будущем России, очень много пьют и все время спят друг с другом.
    Пожалуй, из других кружков "соотечественников" выделяет повышенная доля цинизма, суперменское безразличие к пороку. "Я уже не знаю границ, которые я не могла бы переступить", - говорит Анна, смешивая горечь с тайной гордостью как раз в той пропорции, которая характерна для суперменов (в данном случае - "супервуменов"), частых в нашей новейшей литературе.
    Вообще-то, мы уже не раз встречали таких героев - с непомерной страстью к словоблудию и совокуплению ("Они все Богу душу отдадут за оргазм", - не без оснований говорит одна из егроинь Федотова).
    Но на этот раз автору с первой страницы удалось передать постоянное ощущение трагедии, которое вынуждает нас с большим вниманием отнестись к циничной позе его героев. Между Анной и ее мужем, ее любовником, даже ее дочкой стоит мощная стена непонимания. Пробить ее можно только любовью, считает автор. Но как раз любви нет. Проникновение в чужую жизнь чисто внешне - секс будоражит каждого, но не обоих.
    Одинокой Анна перестает быть только на работе. Вот когда она делает операцию, когда с хищной уверенностью орудует скальпелем, она воплощает себя как профессионал. Тут она управляет событиями, буквально - жизнью и смертью своих пациентов.
    Федотову очень важна кровавая специальность Анны. Ее решительность хирурга служит контрастом трагической растерянности Анны-женщины.
    Второй полюс повествования - Андрей, бывший муж Анны, отец ее дочери, в прошлом хирург, ныне эмигрант. Его в книге окружают не люди, а обстоятельства. Мы знакомимся с героем на фоне Ливанской войны, на фоне Афганистана (там Андрей оказывается с международной экспедицией врачей, оказывающей помощь партизанам).
    Война не вмешивается в жизнь Андрея. Она, как и операции Анны, описывается в книге как трагический подтекст, как эталон для сравнения одиночества героев.
    И Андрей, и Анна ведут ненастоящую жизнь. Их существование подчинено инерции. Главное - их любовь - осталось в прошлом, предроманном времени. Мы видим только осколки этой любви: людей, безнадежно уязвленных разлукой.
    Однако героев разделяет не государственная граница (она даже не мешает Андрею пробраться в Ленинград, чтобы навестить дочь). Федотов не объясняет, почему расстались супруги, но из общего контекста книги можно заключить, что виной тому - все та же неспособность войти в другую жизнь, упрямая отчужденность, свирепая замкнутость внутреннего мира, которая оборачивается суперменским цинизмом.
    Повествование ведется параллельно - ленинградские главы чередуются с заграничными. При этом разные куски не контрастируют, а дополняют друг друга. Два полюса книги разделены как полюса географические. И живут тут в таком же ледяном одиночестве.
    Федотов заботливо выстроил своих героев, психологически их мотивировал, погрузил в реальную, достоверную среду, подготовил к напряженному действию - и бросил. В финале "Соотечественников" читаем - "конец первой книги". И Андрей, и Анна застыли накануне действия. Автор не дал развиться сюжету - он только развернул панораму, проработал экспозицию к роману, которого нет. Перевернув последнюю страницу, читатель ретроспективно понимает, что "Соотечественники" - набор набросков. Отлично сделанных набросков - но композиционно случайных.
    Конечно, можно ждать продолжения, но нам почему-то кажется, что его не будет, что Федотов в процессе писания разочаровался в романной форме. К такому безответственному заявлению нас толкает следующее за "Соотечественниками" произведение - цикл рассказов "Богатый бедуин и Танька".
    Вот тут Федотову удалось найти свою прозу. Тут осколочность его несостоявшегося романа приобрела смысл, стала на место. Более того, именно рваная композиционная структура, сюжетная случайность сделала сборник рассказов отдельной самостоятельной книгой. (И тут, конечно, в первую очередь приходит на память "В наше время" Хемингуэя.)
    "Богатый бедуин и Танька" - про Израиль. Автор ("Я"), его возлюбленная Танька и куча их и не их детей (читателю никак не разобраться - ни сколько детей, ни от кого они) - застряли на отдаленном пляже между кибуцем и бедуинской деревней. Не очень ясно, что они тут делают - без денег, без вещей, даже без крыши над головой (впрочем, "Я" пишет рассказы). Не ясно, откуда они сюда пришли и куда двинутся потом. Ясно только, что положение их временно, что они странники, кочующие по миру без цели. Вернее, цель есть, но не географическая, а какая-то туманная, внутренняя. Отсюда и беззаботная, безалаберная жизнь без завтрашнего дня. В Израиле они - чужие, но не более чужие, чем в любом другом месте. "Все корни, за которые мы судорожно цепляемся на пути, оказываются травой", - признается себе герой. И в этом не виноват никто, кроме автора. Он же сам и наслаждается своей транзитной жизнью, которая лишает его быта, зато дарит свежесть зрения.
    В этой книге Федотов покоряется потоку действительности. Он не строит свои рассказы - точно так же, как его герой не строит свою жизнь. Он не судит то, что видит - просто показывает.
    Как ни странно, умение показывать стало дефицитом в нашей прозе. Гораздо чаще писатель рассказывает читателю, что тот должен почувствовать: "такой-то ощутил волнение". Но, по правилам, читатель должен об этом узнать без авторской подсказки. Дети рисуют кошку и пишут "кошка". Взрослым художникам, вообще-то, подпись ни к чему.
    Вот Федотов как раз умеет изображать мир, а не свое отношение к миру. Он доверяет тому, что пишет. Люди у него, как это ни банально звучит, живые. А Израиль - настоящий. Нам еще не приходилось читать что-нибудь об Израиле настолько достоверное, настолько первичное, не пропущенное сквозь придуманную догму.
    Конечно, и Федотов делает свои обобщения: "Израиль очень похож на Эстонию: эстонцев вообще, кроме эстонцев, ничего в жизни не интересует". Или: все в Израиле "теряли уверенность в себе и начинали бояться друг друга".
    И все же эти обобщения какие-то необязательные - ни для автора, ни для читателя. "Самый большой блуд, который подстерегает писателя, это публицистика", - пишет Федотов и следует этому принципу. В его рассказах нет публицистики даже в том смысле, когда сам выбор эпизодов подталкивает читателя выводу. Вместо выводов у Федотова хаотическая, фантастическая реальность, которая никуда не ведет и ни к чему не зовет.
    Нелепость этой реальности, в которой перемешались богатые и бедные бедуины, сабры, бывшие советские полковники и аргентинские старушки, ярко выражает суть того вечного транзита, в котором пребывает герой. В его мире все экзотично, необыкновенно, романтично - не зря Федотов назвал свой цикл "книгой романтических рассказов". И, может быть, экзотичными являются знаки прошлой жизни, которые появляются здесь наравне с бедуинами и кибуцниками. То и дело герой встречается с вещами из России. То наткнется в пустыне на грузовик ЗИЛ, то купит на арабском базаре темные очки с надписью "Симферополь - 2 рубля".
    Здесь, в израильском захолустье, эти странные предметы - как следы предыдущей, дотранзитной жизни героя. Как и он, они не на месте. Он глядит на них не с ностальгией, но с пониманием - коллеги по кочевью.
    Однако стоит ли жалеть бесприютного героя? Дом у него все же есть. Это - его любимая Танька. И выводок детей, который он таскает по свету.
    "Каждый рассказ я пытаюсь написать о любви", - признается Федотов. И, несомненно, попытка эта удалась. Любовь, которой так не хватало героям "Соотечественников", нашла героев рассказов в их странных скитаниях. При этом Федотову так удалось написать о любви, что говорить об этом кажется нескромным.
    В чуждом, сумасшедшем мире герой все же пускает корни. Но не в землю, а в душу. Он укореняется не в быт, а в любовь, которая и есть его единственное отечество.
    "Богатый бедуин и Танька" действительно романтическая книга: ведь ее питает романтическое чувство...
    Проза Федотова не похожа на эмигрантскую. В ней нет проблемы выбора. Он не сравнивает две части расколотой жизни, а значит - лишает себя возможности найти правильное место под солнцем. В поисках настоящих, а не относительных ценностей Федотов, как некогда Хемингуэй, приходит к мужественному и доверчивому отношению к миру как к данности. И он не тешит себя надеждой когда-нибудь устроиться, он не верит, что странничество где-то кончится.
    Уже не в художественной прозе, а в газетной статье Федотов пишет: "Ошибкой было уезжать. И ошибкой было оставаться. Ошибка сейчас возвращаться и ошибка - не возвращаться. Все - ошибка. На земле не может быть правильного пути и правильных рецептов жизни".
    Остается только быть верным себе, не уклоняться от судьбы, не останавливаться в своем изгнании. Таковы герои Федотова: перекати-поле, у которых постоянно - только движение.

Петр Вайль, Александр Генис,
еженедельник "Панорама" (Лос-Анжелес),
13 октября 1987 г.